— А как Маша будет себя чувствовать при переносе на этот кристалл? — спрашиваю я, пододвигая к себе ёмкость с сиреневым желе и разглядывая его вблизи.

— Время пребывания в кристалле никак не зафиксируется в её памяти, — отвечает доктор Жданова. — Она ничего не почувствует. В её восприятии это будет как мгновенный перенос из старого тела в новое.

Я спрашиваю:

— А можем мы завтра присутствовать при этом?

Доктор Жданова приподнимает брови:

— Непосредственно при самой операции? Ну, если вам хватит духу, то я не возражаю.

— У меня хватит, — заверяю я. — Я сама прошла через это, я уже знаю, как это происходит. Эдик, поверь, это не страшно. А Маше будет спокойнее, если мы будем рядом. Только одна просьба, Диана Сергеевна. Можно, мы обойдёмся без ваших психологов?

Доктор Жданова пожимает плечами.

— Как вам будет угодно. Я не настаиваю.

— Ещё одна просьба, доктор. Вы позволите мне неотлучно находиться здесь, с Машей, вплоть до самой операции?

— Если хотите, оставайтесь, я вам не препятствую.

Эдик говорит:

— Я бы тоже остался, но мне нужно сегодня быть на работе.

— Поезжай, а меня оставь здесь, — отвечаю я. — Завтра приедешь. Во сколько операция, доктор?

— Сразу, как только девочка проснётся. Полагаю, в восемь утра.

На все подготовительные процедуры и обследования я ношу Машу на руках: от слабости она не может даже стоять. Страшно смотреть, что сделала с ней проклятая болезнь. Её лёгонькие косточки почти ничего не весят, сзади на шее и спине можно пересчитать все позвонки, и кажется, что вся её душа — в глазах, которые на исхудавшем личике выглядят огромными, как чайные блюдца.

Маше предстоит трёхчасовое сидение под «колпаком» — подготовка мозга к снятию информации. Когда к ней подходит девушка в белой спецодежде, Маша испуганно вертит головой, косясь на чёрный приборчик у неё в руке.

— Мама, что мне будут делать?

Приборчик — маленькая электробритва, в ширину не больше столовой вилки. Девушка ласково отвечает, становясь у Маши за спиной и кладя руки ей на плечи:

— Ничего страшного. Головку будем брить, гладенько. Это совсем не больно, не бойся.

Глазищи Маши наполняются слезами, она хватается за свою косу.

— Я не хочу… Не надо, пожалуйста!

Я вытираю ей слёзы и целую в губы.

— Машенька, так надо, — успокаиваю я её. — Ты не расстраивайся, потом у тебя будут волосы лучше прежних, такие же длинные, а может быть, даже ещё длиннее. Они сразу будут такими, тебе даже не придётся ждать, пока они вырастут. Ничего не поделаешь, до завтра тебе придётся походить лысенькой… — Я развязываю и снимаю с шеи пёструю шёлковую косынку. — Вот, я тебе платочек повяжу.

Девушка покрывает Маше плечи белой накидкой. Маша не успевает и пикнуть — её коса уже отрезана под корень, а девушка проворно и уверенно ведёт узкой головкой бритвы от лба к макушке. Бритва, негромко жужжа, оставляет за собой полоску гладкой, чуть голубоватой кожи, тёмные пряди волос падают на пол, скатываясь с накидки. Другая рука девушки придерживает снизу Машин подбородок, чуть поворачивает ей голову и наклоняет набок, когда бреет виски. Из глаз Маши катятся крупные слёзы. Я вытираю их и успокаиваю её.

Девушка покрывает маленький, туго обтянутый кожей череп Маши бесцветным гелем, поверх геля распыляет аэрозоль, который, застывая, превращается в плёнку. Я несу Машу под «колпак». Все три часа я сижу рядом с ней и развлекаю её, как могу: пою ей, рассказываю анекдоты, просто разговариваю с ней. После процедуры девушка снимает с головы сонной Маши плёночку и стирает салфеткой гель, я повязываю ей, как и обещала, шёлковую косынку и несу в палату.

Чья-то рука легонько трогает моё плечо, я вздрагиваю и поднимаю голову. Рядом стоит доктор Жданова.

— Натэлла, вы не голодны? — спрашивает она вполголоса. — Мы с Эллой идём в кафетерий. Если желаете, можете присоединиться к нам.

Уже три часа дня, завтрак уже давно растаял в моём желудке. Я проверяю: Маша спит.

— Спасибо, Диана Сергеевна, я с удовольствием.

Через пять минут мы втроём сидим за круглым белым столиком. Доктор Жданова и её дочь Элла едят творог со злаками и изюмом, а я — маленькую треугольную кулебяку с куриным мясом и картошкой. Мать и дочь очень похожи, они даже подстрижены одинаково. Их можно принять за сестёр-близнецов, и только при внимательном рассмотрении видно, что одна из этих «сестёр» старше.