— Ты, наверное, не знаешь, что это за такие кучи?

— Я знаю.

— Ты, наверное, думаешь, что это уголь? Ха, ха, ха…

— А по-твоему, это дрова?

— Это — порода. Понимаешь? Порода, земля…

— А ты все понимаешь? Это, по-твоему, доменные печи?

— Нет, не доменные.

— А что?

— А тебе какое дело, что?

— Это тоже порода?

— Вот народ какой, эти пацаны!.. — говорит Сопин, командир четвертого взвода. — Ну вот, из-за чего они ссорятся?

— Мы разве ссоримся? Мы разговариваем.

— Знаю, какие эти разговоры. Это разговор, а через минуту начинают драться. У меня во взводе чтобы этого не было!

В переднем вагоне заиграл сигнал. Пацаны прислушались.

— Хлопцы, на завтрак!..

Из-под одеял высунулись головы.

— Странно, как-то, вставать не играли, поверки не играли, а прямо в столовую…

В вагон входит Кравченко, член хозкомиссии и ее признанная душа.

— Командир, давай пацанов, получить по фунту хлеба, по два яйца и по яблоку.

— Мы в хлебе не нуждаемся, — говорит Сопин.

— Отправишь двадцать буханок в средний вагон, там разрежем.

По вагону проходит Клюшнев. Сегодня он дежурный командир.

— Что в вагоне не было скорлупы, крошек, санобход будет после завтрака.

Они с Кравченко удаляются, преисполненные важности, — они имеют право переходить из вагона в вагон. За ними отправляется несколько пацанов за завтраком. В отделении девочек тоже зашевелились. Прибежали старшие за буханками и тоже в зависти.

— Вот здорово, у них какие окна, по три человека может смотреть…

Снова в вагоне Кравченко.

— Если у кого попадется плохое яйцо, скажи командиру — обменяем.

Кравченко великий специалист своего дела. Он провел хозкомиссию в крымском походе и теперь, когда его выбирали, чуть не плакал:

— Пожалейте, хлопцы, никогда покою нету, и день и ночи паришься.

Но хлопцы его не пожалели:

— Не ври, чего там паришься! А у нас поход серьезный, сам понимаешь! А тебе что? Мы пехом жарим, а ты в обозе едешь, и пищи у тебя хоть завались…

— Та на ту пищу давытысь протывно…

В крымском походе с ним случилась смешная история, которую никогда коммунары не забудут. Колонна коммунаров спустилась в Симеиз прямо от обсерватории через Кошку, а обоз пошел по шоссе. На каком-то повороте слез Кравченко с воза и присел на дороге переобуться, потом на что-то загляделся и потерял обоз из виду. Бросился вдогонку, попал не на ту дорогу и совсем заблудился. Обоз вошел в Симеиз, присоединился к колонне, а Кравченко нет. Ждали, ждали и забеспокоились. Уже стемнело. Послали трубачей в горы и сказали:

— Играйте сбор, не поможет — играйте на обед, обязательно прибежит.

Но и «на обед» не помогло. Так Кравченко и не нашли и без него на другой день отправили обоз в Ялту, а сами погрузились на катер. Большинство было опечалено трагической гибелью Кравченко, но опытные коммунары говорили:

— Найдется старый, не бойтесь…

Действительно, в Ялте на набережной, когда мы сходили с катера, нас встречал Кравченко, измазанный и потертый.

— Где тебя черт носил? — спрашивают у него.

— Да где ж? Я отой отстал от обоза, черт его знает, куда оно повернуло, ходил, ходил, та й пришел в Симеиз отой самый. Спрашивал, кого только не спрашивал, чи не видел кто обоза, так никто и не видел, как сквозь землю провалился. Так я й пошел прямо в Ялту, денег со мной же не было…

Коммунары, пораженные, выслушали эту исповедь.

— Да слушай ты, халява!

— Ну, чего же я халява? — спросил Кравченко обиженно.

— Халява! А чего ж ты не спросил, чи не бачылы тут хлопцив з музыкою?

— Та на що мени музыка ваша, — разозлился Кравченко, — когда мени обоз був нужный!.. А дэ ж вин зараз?

— Кто?

— Та обоз же, от ище дурень…

— Обоз в пять часов отправился в Ялту.

Кравченко бегом бросился в город… Так и не разобрал он, почему его назвали халявой.

Теперь Кравченко опытнее и, пожалуй, не потеряется, но и теперь он умеет ограничить свои действия формулами самой ближайшей задачи.

После завтрака культкомиссия притащила газеты и журналы, купленные на узловой станции. Но недолго коммунары предавались политике, завязались разговоры. Они были на границе двух эпох, совершенно не похожих одна на другую: они только что оставили свои станки и развороченную в стройке коммуну, но еще не вступили в сложные переплеты похода. Говорили все-таки больше о коммуне.