Соломон Борисович сообщал важные новости.

Первая: на строительстве не хватает людей, часть рабочих строительная организация перебросила на работу в совхоз. Корпус спален накрыт, но к внутренней отделке еще не приступили, главный дом разворочен, а дальше ничего не делается, литейный цех только начинают…

Вторая: в Правлении, выделен товарищ, которому поручено помочь коммуне в покупке станков, он уже выехал в Москву и в другие города.

Третья: начальником нового завода назначен инженер Василевский, а Соломон Борисович остается коммерческим директором; в коммуне работает группа инженеров в пять человек, они занимаются конструированием электросверлилки.

Четвертая: станки для завода достаем везде, где можно, выспрашиваем на харьковских заводах, в Одессе и Николаеве, в Москве, в Самаре, в Егорьевске… Соломон Борисович прилагал список станков:

Универсальный револьверный Гассе и Вреде,

Четырехшпиндельный автомат Гильдмейстер,

Револьверный Гильдмейстер П-40,

Прецизионный токарный Лерхе и Шмидт,

Вертикально-фрезерный Впндерер Д-1,

Зуборезный автомат Марат,

Зуборезный автомат Рейнекер,

Плоскошлифовальный Самсон Верке,

Круглошлифовальный Коленбергер,

Радиально-сверлильный Арчдейль… (всего в списке Соломона Борисовича было до ста станков, считая и токарные).

Пятая: к закупке оборудования для новых спален и одежды для новых коммунаров еще не приступали, отложено до того времени, когда возвратится коммуна.

Шестая: ремонт старых станков производится, но нужно просторгать почти все станины, и мало надежды, что эта работа будет закончена к 1 сентября.

Седьмая: в коммуне уже имеется легковой автомобиль, а шофером ездит Миша Нарский, автомобиль куплен в Автопромторге, скоро прибудет и грузовой автомобиль.

Восьмая: денег нужно много, получаем большой заказ на десять тысяч деревянных кроватей для Наркомздрава, но нет коммунаров и некому деньги зарабатывать и заказ этот выполнить.

Девятая: мало надежд, что перестройка главного корпуса будет закончена к 1 сентября, и поэтому коммунарам некуда приехать: нет спален, нет словой, кухни, уборных — одним словом, ничего нет…

Коммунары были положительно придавлены этими новостями.

— Как это, к 1 сентября некуда приехать? Почему не перестраивается главный корпус?

— Они там просто волынят и саботируют!..

— Наверное, будет так, что завод окончат к следующей осени…

Скребнев особенно нервничал:

— Дела не будет, уже видно. Приедем домой — жить негде, учиться негде, работать тоже негде, а новеньких как принимать? Мы еще можем повалять где-нибудь, а новенький валяться не будет, а дернет на улицу. Да еще и одеть не во что, ни постели, ни одеяла, а если со станками такие темпы, так совсем буза: «вандерер», «вандерер», а на поверку те же козы и соломорезки останутся.

Радовал только автомобиль в коммуне.

— Автомобиль — это груба, только, наверное, форд…

— А тебе что нужно?

— Мерседес, фиат, паккард!..

— Подождешь!

— Подожду.

Через день получили телеграмму: председатель правления коммуны товарищ Б. уезжает в Москву на новую работу.

— Крышка коммуне!

— Чего крышка?

— Крышка, уже видно.

— Вот, понимаешь, терпеть не могу вот таких шляп. Крышка! У тебя так, честное слово, и крышки нет. Ты посуди, чего б стоило наша коммуна, если бы председатель Правления уехал, а коммуны нет!..

— Ну?

— Чего ну? Вот теперь, товарищи, докажите всем, и товарищу Б., что сделано ими настоящее дело. Поставили на ноги, и должны жить!.. А сколько остается в Харькове чекистов и других людей!

Председателя Правления любили в коммуне как живого человека. Он редко бывал в коммуне, но умел это сделать так, что все ясно чувствовали — коммуна для него своя, родная. И сейчас ребята жалели о нем больше, чем о родном, близком живом человеке.

В Харьков отправили делегацию: Торскую и Анисимова.

Тем временем жизнь в коммуне шла своим чередом — купались, отдыхали, читали. В нашу размеренную и точную жизнь все больше вплетались новые обстоятельства, новые люди, новые впечатления.

Рядом с нами в школе примостился на лето какой-то ростовский детский сад, и каждое утро рыженькая воспитательница приводила к нам в гости строй малюток. Они вытаращивали глаза на палатки, на коммунаров и часовых, вдруг улыбались и заливались писком, потом так же неожиданно напускали на себя серьезность и начинали что-то лепетать о делах ростовских. Коммунары с первого же дня назвали это учреждение инкубатором и очень обидели рыженькую воспитательницу таким сравнением.