– Люди видят в рисунках то, что им хочется.

– Они видят именно то, что ты туда вкладываешь! – То, что я, разозлившись, поднял голос, удивило меня самого даже больше, чем Асет, но она все равно не перестала защищаться.

– Отрубать руку человеку, ворующему хлеб из-за того, что голодны его дети – варварство. Если я не скажу этого, то кто скажет? Чисто выбритые люди вроде моего отца? – Она покачала головой. – Если делаешь такое во имя бога, то поступок не становится маат.

Я не мог не согласиться, и Асет это знала, но это не умаляло опасности, которой она подвергалась.

– Еще несколько рисунков, и ты сама потеряешь руку, – предупредил я, намереваясь этим закончить разговор. Но моим языком завладела уязвленная гордость. – Ты что, считаешь меня таким… надоедливым? В последнее время кажется, что ты…

Ее левая рука шевельнулась, словно она хотела потянуться ко мне, но потом замерла.

– Мой язык сковывает страх разочаровать тебя, оказаться не тем, чего ты от меня ждал, потому что я совсем не та, за кого ты меня принимаешь, и никогда не смогу такой стать. Кого ты видишь, глядя на меня – невинную девочку, не знающую коварства и злых намерений? – Она покачала головой. – Как так может быть? Я дочь своей матери. По меньшей мере, в этом у меня нет выбора.

– Ты ни в чем не похожа на женщину, давшую тебе жизнь, ни по природе, ни по замыслам, – уверил ее я. – Иногда мне кажется, что ты о других больше заботишься, чем о себе. Маленькая девочка с больным бедром, неуклюжий Рука, гончар Реш – все раскрываются перед тобой, как цветы перед солнцем, потому что ты одариваешь их добротой и любовью. Даже собак уличных. – От этих слов в уголке рта у нее появилась улыбка, которая придала мне смелости выпустить последнюю стрелу. – Не забывай, что ты еще и дочь своего отца. Если тебе нужно доказательство, достаточно взглянуть в зеркало. – Улыбка засветилась уже и во взгляде. – Интересно, в чем же секрет этих синих глаз? – задумчиво произнес я, чтобы поддержать улыбку. Но Асет восприняла вопрос серьезно.

– Ты же не веришь во всю ту чепуху о том, что твердые части тела – от отца, а мягкие – от матери! – упрекнула меня она. – Узахор сказал мне однажды, что у матери его отца были голубые глаза. А у ее детей не было. И у внуков тоже. Если у меня глаза от отца, почему у бабушки Узахора не было детей с глазами, как у нее самой?

Я пожал плечами и развел руками, ибо ответить мне было нечего. Но сведения, которые она раскрыла так беззаботно, подтвердили мои предположения: Узахор был отцом Рамоса. И действительно, это объясняет, что Асет получила в наследство не только богатую коллекцию свитков Узахора, но и его дом на западе Уасета, и таким образом сама стала богатой женщиной. Пока дом пустует, за ним приглядывает один из верных слуг старика, и это служит постоянным напоминанием о том, что Рамос без проблем найдет дочери выгодную партию. Уже пять месяцев прошло с тех пор, как Асет отпраздновала свой пятнадцатый день рождения, и два года с тех пор, как Узахор прошел через тростники.

Когда мы прощались, Асет дотронулась до моей руки и улыбнулась с некоторой горечью.

– Больше всего я боюсь, Тенра, что ты устанешь от моих вопросов, от моей… ребячливости.

От удивления у меня замерз язык и спутались мысли. Она же достаточно хорошо понимает меня и знает, что я никогда не считал ее вопросы детскими. Может, она прочла что-то в письмах, которые Пагош приносит от Верховного Жреца? Почему еще Асет могла вообразить, что я ее оставлю? Разве что кто-нибудь – возможно, Пагош – вбил ей в голову мысль, что я собираюсь жениться.

– Куда более вероятно, что это ты меня покинешь, как раз именно потому, что ты больше не ребенок. – Я был уверен, что моя печальная улыбка выдала меня, так как Асет обняла меня рукой за шею и прижалась щекой к моей щеке – это объятие было не только неожиданным, но и не похожим на детское.

Полагаю, она любит меня по-своему, так же, как Пагоша и Мену, или Хари. Но моя любовь к ней – это не любовь учителя или опекуна. Я вижу Асет во сне. Когда я бодрствую, ищу ее взглядом, и получается, что я неспокоен независимо от того, поблизости она или нет. Когда Асет входит в комнату, кровь приливает и к чреслам и к лицу, а в ушах стоит оглушительный шум, сквозь который пробивается только мысль о том, чего я никогда не получу и о чем не должен даже помышлять.

В последнее время в темноте ночи я даже ощущаю прикосновение ее губ или рук, и я мучаюсь, и мне приходится теперь оберегать ее и от себя, как и от чужаков, стучащихся в мою дверь.

День 12-й, четвертый месяц всходов

Никогда меня не охватывало настолько четкое осознание того, что в жизни все повторяется, как в те минуты, когда я шел за Пагошем через двор великого храма Амона. Хотя там многое изменилось. Черная гранитная статуя Тутанхамона, стоявшая между колен Амона, валяется на земле, и это зрелище пробудило во мне печаль и тоску по давно ушедшим невинным временам. Храм Атону, построенный Еретиком, где в свое время Нефертити подняла меч над собственной головой в короне, тоже был разнесен на части, там, где он стоял, осталась лишь куча мусора.

– Не было бы мудрее встретиться в другом месте? – возмутился я, когда Пагош пришел за мной, а пылающий диск Ра скользнул за западные утесы.

– Лучше встречаться там, где он принимает всех, кому есть что сказать, – пробурчал он, по-прежнему не желая рассказывать что-либо в спешке, будь то посланец Фараона или Верховный Жрец Пта. В любом случае, никого не должно заботить, с кем встречается Верховный Жрец.

Но сейчас, когда мы проходили мимо основания нового столба Хоремхеба, по сравнению с которым даже великие врата Аменхотепа Великолепного кажутся крошечными, Пагош попытался внушить мне бодрость.