Я положил руку жене на плечо, она посмотрела на меня, и я заметил загнанный взгляд, который видел лишь однажды – в ту ночь, когда ее любимая Анхес погибла от рук ее матери. Их общей матери.

– К-когда я встала с лежанки, Тули не открыл глаза, т-так что я хотела сказать ему, что я… – Она набрала воздуха. – Он б-был уже холодным.

– В последние месяцы у него сильно болели суставы, – прошептал я, стараясь утешить ее. – Шестнадцать лет – это очень много для собаки.

– Но это так непохоже на Тули, он ушел, даже не разбудив меня… даже не попрощавшись. – В ее голосе слышалось столько боли, что меня обуял ледяной ужас: я испугался, что это страшное отчаяние захватит ее навсегда. Несомненно, Тули любил хозяйку больше жизни, и она раскрывала ему все секреты своего сердца, причем некоторые таила даже от меня. Асет стала бы отрицать это, но пес знал ее лучше, чем она сама.

– Его ка ускользнул ночью, чтобы не печалить тебя, – шептал я, и когда она разрыдалась так, что затряслась всем телом, мне немного полегчало.

Потом Асет сама вымыла его, завернула в чистую ткань и отнесла в Дом Украшения, но сначала послала известие Сенмуту и попросила его убедить жрецов, чтобы мне разрешили выпотрошить ее дорогого друга. Мы вместе уложили его тело, посыпав измельченной травой и специями, в такой позе, словно он гонится за кошкой, и засыпали содой. Но как я ни старался, Асет все еще чувствует себя покинутой, и уединилась в таком месте, где никто не сможет ее потревожить. Даже Мери.

День 11-й, четвертый месяц засухи

Асет помогла жрецу сем положить Тули в специальный ящик, который сделала сама из благоухающего дерева и нарисовала на крышке весы с сердцем Тули и пером истины, наклоненные в его пользу. Потом она отнесла своего верного товарища в наш сад, и мы с Сенмутом положили Тули в землю под его любимым деревом – старой плакучей ивой. Кики держала Мери за руку, а я читал стихи, которые Асет выбрала из «Книги выхода в день», а потом мы уселись около его вечного дома, чтобы разговеться. Когда мы подняли чаши с вином, чтобы благословить Тули в путь, я задумался: если даже я скучаю по его улыбке, которую привык видеть, возвращаясь в покои, то каково же Асет?

День 10-й, третий месяц всходов

Жена Хикнефера принесла сына, и как только встало солнце, Сенмут поплыл в Уасет. Ожидая, чем закончится это предприятие, Асет начала делать рисунки к медицинскому тексту, который я пишу о женских проблемах, – она давно настаивала на том, что надо этим заняться. Она уже иллюстрировала другие мои медицинские свитки, один из которых был отдан в архив Сенмута, а второй предназначен для личной библиотеки Мены, и Сенмут увез его с собой.

День 14-й, четвертый месяц посева

Этой ночью мы оба никак не могли уснуть.

– Ты так нежно меня обнимаешь, – прошептала Асет, уткнувшись мне в грудь, – боишься, что я разорвусь?

– Я лишь хотел усилить твои чувства. В следующий раз, если захочешь…

– Ты знаешь, почему я больше не могу зачать? – В этот миг я будто вновь увидел, как кровь хлынула у нее из влагалища, но покачал головой. – Разве ты не хочешь сына, который будет продолжать начатое тобой дело? – продолжала она. – И восхвалять твое имя, когда тебя не станет?

– Ты же знаешь, что я рад дочери – за исключением тех случаев, когда на нее находит упрямство. Это ты подстрекаешь ее скидывать сандалии, стоит мне выйти из дома? – поддразнил ее я, хотя и безмерно рад тому, что наша дочь старается все делать по-своему. – Почему оплодотворение иногда происходит, а иногда нет, – продолжал я, – хотя мужчина спит с женщиной в те же самые дни, месяц за месяцем? Или вообще не происходит, несмотря на то, что не заметно болезней или ран ни на гениталиях, ни в матке? Тебе двадцать один год, ты в самом расцвете, а вот я… – Асет пошевелилась. – Нет, дай закончить. Скорее всего, дело в моих сорока трех годах, а не в тебе.

Некоторое время Асет лежала молча, но я знал, что она не уснула.

– А как так получилось, что ты стал называть Небет маленьким бутоном лотоса?

– Какой-то особой причины не помню. А что?

– Я все время думала, почему ты мне никаких ласкательных имен не придумываешь, например, «пыльные пальцы», или «смешная обезьянка», или что-нибудь вроде того. Даже сейчас.

– На твоего отца я работал, а ее – мой лучший друг. Разумеется, история наших отношений влияет на то, как мы друг к другу обращаемся.