– Так значит, первый Рамзес начинает новую царскую линию, Девятнадцатую Династию?

Кейт снова кивнула:

– Очередной военный, как и Хоремхеб.

– Если Рамзес трон не унаследовал, то человек, написавший эти даты, в то время был жив, если знал, что тот взошел на престол. То есть получается, что самая информативная дата – это «Год Первый» правления Рамзеса.

Кейт начала замечать, что Макс Кавано – далеко не посредственный диагност.

– Я согласна, но это все равно не объясняет, почему тут три даты, а не одна.

– А что значит вопросительный знак после Сменхкары?

– Никто не знает наверняка, шел ли он после Эхнатона или они правили одновременно. Если верно второе, то их правление проходило совместно в последний год царствования Эхнатона. Нефертити действительноисчезла из виду в последние три года правления мужа, но никому не известно, с какого времени они начали отсчет совместного правления. Это одна из причин различающихся версий хронологии фараонов.

– Черт возьми, столько деталей мозаики утеряно, – пробормотал Макс, запуская пальцы в волосы. – Многого мы так никогда и не узнаем.

Испугавшись, что и так уже слишком озадачила его, Кейт решила рассказать что-нибудь такое, за что можно зацепиться, в чем нет сомнений.

– Я согласна, что иногда мы принимаем желаемое за действительное, но я, как и вы, не могу согласиться с доводами людей типа Дэйва Бровермана. Пока не могу. Потому что на картонаже Ташат было еще одно стихотворение. – Кейт помолчала, а потом начала читать наизусть:

– Сначала голос взбунтовался против тьмы, и стал настолько громок, что темные воды заволновались.

Это поднимался Тему, чья голова похожа на лотос с тысячей лепестков. Он вымолвил слово и от него отделился лепесток, изогнувшись на поверхности воды.

Он воплощал желанье жить. Из ничего он создал себя, свет. Рука, разделившая воды, воздела солнце и расшевелила воздух.

Он был первым, он был началом. Потом возникло и все остальное, как лепестки, расплывающиеся по пруду.

И я могу поведать тебе эту историю.

День 12-й, второй месяц засухи

За мной снова пришел слуга жреца, но теперь Атон плыл высоко в небе. На этот раз мы обошли вокруг главного обиталища священника, зайдя в дом поменьше, который был соединен с главным строением крытым коридором, и меня провели в большую комнату, охраняемую статуями бараноголового бога в натуральную величину – Амоном в старинном облике.

В центре стояла лежанка в форме котенка, чей хвост замер в размахе, а голова была обращена к маленькой девочке, лежащей у него на спине.

– Когда ты впервые заметила, что ей нездоровится? – спросил я кормилицу, которую узнал сразу же, поскольку она почти не изменилась за четыре года, прошедшие с тех пор, как я видел ее в последний раз, – разве что под глазами появились темные круги.

– Три дня назад. Сначала она расстроилась из-за того, что потеряла игрушку, или когда Тули не явился на зов сразу же, а ей это несвойственно.

– К тому же она отказывается есть, – вставил Пагош, – и стала молчалива. Это ей тоже несвойственно. – Я ощутил ее жар даже прежде, чем положил пальцы на шею, так что не удивился, когда услышал, что сердце бьется слишком часто.

– Мне она показалась слишком теплой, – продолжала Мерит, – но сейчас все разгорячены, Ра ведь так долго путешествует по небу.

– Кто-нибудь еще из детей болен?

– В доме Рамоса других детей нет. Только она… – Мерит запнулась, и глаза ее наполнились слезами. – Малышка.

– Принеси лампу, я посмотрю горло. А ты, Пагош, прикажи разжечь жаровню, но на улице. Потом открой окна, и пусть кто-нибудь принесет веер, потому что ветра нет и ветролов на крыше не заработает.