Дым Александр
Шрифт:
Эта провоцирующая функция удалых песен зафиксирована в самих их текстах:
Эй, заигрывай «под драку», Будем драку начинать. Виноватые пришодчи — Будем головы ломать!Все это выглядит так, как будто драки возникали без причины или наличие причины не было обязательным: достаточно было повода, и традиция предоставляла специальные средства провокации.
Однако, в песнях «под драку» все-таки указывается причина, и всегда одна и та же: «из-за девушек»:
Товарищ, мою беленьку, мою белую рубашку Прошу не обнимать. Порезали ножом. Если будешь обнимать — Мою прежнюю залеточку Ножика не миновать! Отбили грабежом.Эта причина упоминается и в воспоминаниях участников: «Дрались, дрались, я и то участвовал — за девушек. Ну как? Вот приходят ребята из другой деревни. Ну, у нас уже какая-то ревность: мы же тоже там присматриваемся на своих девчат: кто-то кому-то нравится. А тут пришли ребята, да еще там удаль свою показали какую-то там — пляски, может быть, получились лучше… а уже когда начинают расходиться, невест разбирать — вот и тут. Если там кто-то остается в соседней деревне там с какой-то невестой, — тут уже начинают там, кого-нибудь подошлют — чтоб как-то этого парня отколотить, чтоб помнил». «Чужой возьмет девушку, пойдут в сторонку. А я, допустим, с ней дружу. Ну и камнем, чи палкой из-за угла кинешь. Ну и начнется драка…». «А на следующий день уже может быть такая драка — обильная. Прямо-таки почти деревня на деревню. Этот чужак придет с командой уже. Это такие сильные были драки…»
Заметим, что действительно «из-за девушки» в данном случае дрался, может быть, лишь тот, кто за ней ухаживал (как правило, атаман деревенской кампании). Другие ввязывались в дело потому что «наших бьют» или вообще не понимая, что происходит — «улица узкая!». Сами рассказчики, объясняя, что дрались «из-за девушек», тут же оговаривались, что на самом деле не это было причиной. Скорее, по традиции, «отцы наши так делали» и т. п.
В воспоминаниях фигурировал еще один сигнал (повод или причина?), инициировавший драки: защита детей. Причем детей этих порой специально подсылали к парню из чужой деревни. Житель Курской области приводит пример: парень из чужой деревни остается с девушкой посидеть, поговорить. Местные парни недовольны и «даже могут — ну, чтобы вот это — драку завести, — может, каких-то пацанов подошлют. Оне там начнуть, знаете, что-нибудь шалить, ну жених вроде — от невесты вроде надо как-то отогнать (они шутят над невестой, над ними). Ну, он за ними — вроде там что-то — их пугнуть. А тут местные сразу: "Ты что обижаешь наших детей, всё!" — и пошла тут… Ну, кто сильнее, тот тому и вообще… тот того и наколотит».
В псковско-новгородском сценарии этот момент еще более разработан. Парни специально подпаивали подростков лет 10 и пускали их на гулянии впереди своей партии. Те кривлялись, сквернословили, делали непристойные жесты, задевали встречных парней из чужой компании — это называлось ломаться, подлезать, а сами подростки назывались ломальщики или хайки. Их роль, как и все прочие в драке, прописана в мужских песнях:
Подержите мою кепку, А я поломаюся. Не скажите моей матке, Что я в Бога лаюся!Подростки в больших драках не участвовали; их роль — провоцировать взрослых парней: «Это хайки, как говорят… ну просто вот: рубаха-парень! Вот такие ломались, как правило. Гармонист играет, тут… человек двенадцать идет. Во всю ширину улицы… За ними еще, еще… Впереди кто-нибудь ломается. Он поломается, потом другой его сменит: тоже такой же веселый… Навстречу идет вторая шайка… Ну, а потом по какой-то причине или без причины — ну, начинается: как говорят люди — подлезают: вот идут-идут и кого-нибудь раз! — толкнут. Это называется подлезают, ага… И идут обратно. Ну, ясно, что тут уже пахнет…
Трудно не заметить, что объяснения типа «за девушек» или «за наших детей» — это не указание настоящей причины драк, а способ их оправдания.
Тот же мотив выдвигают в качестве обоснования и былинные богатыри, побивая супостатов и срубая головы змеям:
Ай он вез-то Соловья да во чисто поле, И он срубил ему да буйну голову. Говорил Илья да таковы слова: — Тоби полно-тко свистать да по-соловьему, Тоби полно-тко крычать да по-зверыному, Тоби полно-тко слезить да отцов-матерей, Тоби полнотко вдовить да жен молодых, Тоби полно-тко спущать-то сиротать да малых детушек.Всячески подчеркивается угроза, которую представлял Соловей для «женщин и детей», — чем и оправдываются насильственные действия по отношению к нему. Причем обещания врага прекратить подобные злодеяния служат достаточным поводом отказаться от применения силы:
А змея тогда Добрынюшки смолиласи: Не придай ты мне смерети напрасныи, Не пролей ты моей крови бесповинныи. А не буду я пленить больше богатырей, А не буду я давить да молодых жен, А не буду сиротать да малых детушек… А на ты лясы Добрыня приукинулся, А спустил-то он змею да на свою волю…Василий Буслаев (в одной из записей былины) вызывает на бой новгородцев, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное на пиру его матери. В другой записи былины новгородцы решают убить Василия за то, что:
Ишше стал он на улоцьку похаживать; Он дворяньскима забавами да забавлятисе, — Малых деточек на улки пообиживат… Он ведь много убивал да малых деточек…Аналогичная формула узаконивания насилия просматривается и в «фольклоре красноармейцев» периода гражданской войны начала XX века: