Этот — искусен, сразу видно.

Богуслав обрадовался. Теперь будет настоящий бой! Уж такой-то жертве Перун действительно обрадуется!

Отвязав от седла веревку, Славка метнул конец подбежавшему отроку, велел:

— Разберись с полонянником! — И поехал навстречу новому противнику.

— Назовись! — крикнул он еще издали по-хузарски.

Всадник хузарского, похоже, не знал. Зато неплохо говорил по-словенски:

— Ты ведь варяг, рус?

— Варяг, — ответил Богуслав.

— Это очень хорошо! — обрадовался булгарский поединщик. — Очень хорошо, что сегодня я убью варяга!

— Это трудное дело, — заметил Славка.

— Это дело чести! — сообщил противник. — Варяги убили мою родню!

— А тебя почему не убили? — Славка заинтересовался. С дракой можно и повременить. А конь у воя хорош! Мелковат немного, но Халиф отцовский тоже мелковат, а мчит как птица.

— Не твое дело! — последовал ответ. — Главное, что теперь я убью тебя, варяг! И еще много варягов! Воистину рука Аллаха направила меня, когда я пришел служить эмиру булгарскому!

Он так откровенно радовался, что Славке даже стало его немного жаль. Но потерять такого коня, как под этим ненавистником варягов, — еще жальче. Да и доспех на вороге добрый. Надо бы его как-то так свалить, чтоб зерцало бронное не попортить.

— Ты так и не назвался, — заметил Богуслав. Друзья зовут меня Габдулла из Шемахи!

— А враги? — осведомился Славка.

— Враги никак меня не зовут! Мертвые не разговаривают! — и засмеялся радостно. Пошутил, значит.

— Вот так и отец его бился, — сказал воеводе Устаху воевода хузарский Машет. — Помнишь?

— Так, да не так, — проворчал Устах. Легкая победа Богуслава его не впечатлила.

А вот второй противник насторожил изрядно. В первую очередь потому, что у него не было щита. Конник без щита — это как нурман без брони. Наверняка берсерк или ульфхеднар…

— Отец его тогда жизнь нашу спасал, а Славка одной лишь славы ищет.

— Так и надо! — убежденно произнес Машет. — Себя в его годы вспомни, Усташе! Иль ты другим был?

— Я-то как раз был другим. А вот ты — в точности! «Я — лучший воин во всем Диком Поле!» — передразнил он друга.

— Правильно говорил! — заявил Машег. — Глянь на Меня, старый ворчун! Где враги мои, а? Кто дымом истаял, кто червей кормит! А я живой! — Машег ухмыльнулся: ровные белые зубы сверкнули на темном, задубевшем от солнца и ветров лице. Блеснули и пропали. Усмешка ушла.

— Однако и ты прав, друже. Этот супротивник не чета прежнему. И он не булгарин, это точно.

— Согласен, — кивнул Устах. — Посадка другая.

— Рожа другая!

Устах прищурился, но остротой зрения ему с Машегом было не сравниться. Полочанин видел лишь смутное пятно под сверкающим краем шлема.

— Что-то ты не очень похож на шемахинца, — заметил Славка.

Вражий поединщик враз помрачнел, рявкнул: «Берегись!» — и коршуном налетел на Славку: сабля — в деснице (вмиг выхватил), копье — в шуйце…

Спас Славку Ворон — прянул вперед, ударив грудью легкого араба. Направленное в лицо копье с визгом прошлось по шлему, а сабля, вместо того чтоб просечь кольчужный ворот сбоку от шеи, лишь скользнула по скату наплечника, самым кончиком задев кольчужный рукав. Однако небезвредно задела: просекла кольчугу, подкольчужник и руку повыше локтя. Неглубоко. Так, царапнула. Однако кровь пустила.

А у Славки внутри ёкнуло: понял, насколько опасен противник и как хорош у него клинок. Такой удар с ходу, с малого замаха! На пару вершков дальше — и быть бы Славке без руки!

Однако рука на месте и клинок у Славки не хуже. Ворон очень удачно отжал араба, развернув шемахинца против солнца. Славка выбросил вперед леворучный меч, заставив противника еще более отклониться, и, привстав на стременах, сверху, мощно и быстро, метнул копье.

Казалось, уклониться от броска у Габдуллы нет никакой возможности — он и так откинулся в седле насколько возможно. Всё, конец бою. Нет такого доспеха, что сдержал бы такой бросок…

Бросок был и впрямь хорош. Копье вошло во всю длину железка. Только не в тело врага, а в утоптанную землю. Невероятным прыжком араб вынес шемаханца из-под нависшего противника. И тут же, повинуясь всаднику, встал как вкопанный, а Габдулла, оказавшийся у Славки за спиной, развернулся так быстро, как разворачивается скрученный жгут осадной машины, и метнул собственное копье. Бросок был не просто хорош — великолепен. Он мог бы нанизать Славку на копье, как кабана на вертел. К счастью, у Славки на спине висел щит. Копье Габдуллы попало в стяжку. Порвать железную полосу, способную выдержать удар нурманской секиры, копьем невозможно. Однако сила удара передалась щиту, и окованный край его ударил Славку в затылок. Сетчатый тыльник смягчил удар, но Славкины глаза на миг ослепли, а сам он был брошен толчком на гриву Ворона.

Конь, не поняв, чего хочет от него хозяин, с места взял в галоп, однако легконогий араб догнал его в дюжину скачков, и шемаханец рубанул начавшего подниматься Славку по шее.

Богуслава опять спас Ворон, который терпеть не мог, когда его обгоняют, а потому резко наддал. Этот рывок распрямил Славку. Сабля ворога высекла искру из шлемного гребня, упала вниз, мощно, с потягом, вспорола спину Ворона и прошла по его боку, рассекши подпругу.

Ворон, с надрубленным позвоночником, грянулся оземь. Чуть раньше оземь приложился Славка, который только и успел, что выдернуть ноги из стремян. Хорошо, что успел, иначе вместе со съехавшим седлом оказался бы под боком бьющегося в агонии жеребца.