— Нельзя, — говорит он. — Двери — это Хаос, это Ад. Это территория богов — богов, которые знают подлинные имена, и я не думаю, что мы найдем кого-то, желающего помочь, за Дверью.

— Подлинные имена? — спрашиваю я, потому что я легко отвлекаюсь.

— Ты думаешь, Рокси — это мое настоящее имя? — спрашивает Рокси с улыбкой.

Райан в этот момент очень внимательно рассматривает Дверь. Очень-очень внимательно.

— Я знаю, что у всех вас бзик на именах, — медленно говорю я.

Ох, если Райан — это его ненастоящее имя, я его убью. Или буду звать Найджелом.

Я буду называть его Найджелом вечно. Кристиан пожимает плечами:

— Твое настоящее имя — не Элли, верно?

— Меня зовут…

Райан поворачивается и через мгновение оказывается рядом. Его рука закрывает мне рот. Он заглядывает мне в глаза.

— Никому не говори свое подлинное имя. Это же ты, — говорит он. — Это сильнее, чем соль.

Его глаза… я просто… я не могу. Его глаза пытливо смотрят в мои, они обеспокоенные, молодые, старые, испуганные. Я киваю, и, поскольку не могу не вспоминать о шести годах, когда я хотела его, я касаюсь языком его ладони.

Он закрывает глаза и шумно втягивает воздух. Теперь я знаю: как бы его ни звали, ему это нравится.

— Хватит, влюбленные пташки, — говорит Рокси. — Вы думаете, мы не стоим на краю бездны?

Райан делает шаг назад.

— Сильнее, чем соль, — повторяет он и потом переводит взгляд на Рокси. — Это то, что надо оставить позади. Чтобы снова найти путь домой. Привязать нашу кровь к этому измерению солью, и тогда мы вернемся.

Рокси обдумывает эти слова и кивает:

— Хорошо. Мне это нравится. Но что мы возьмем с собой?

Если соль — ответ на вторую часть загадки, то… бьюсь об заклад, я знаю ответ на первую.

— Соль связывает, серебро исцеляет. Мы хотим исцелить Двери — сейчас они вышли из строя. Равновесие нарушено. Мы хотим исцелить все.

И в этот момент я думаю о Стэне. Хотя не произношу вслух. Он мешком лежит на полу там, где Джэксон оставил его съежившегося в комочек. Он выглядит так же, как в день, когда я с ним познакомилась, — двенадцатилетним, взъерошенным и веснушчатым.

И теперь он без сознания. И забыт. И укушен.

Мы исцелим все.

— Серебро, — говорю я теперь. — Мы возьмем с собой серебро.

Джэксон колеблется:

— Серебро пробуждает Двери-ищейки. Мы умрем.

Райан говорит:

— Только нечистое серебро, и мы все отмечены им, для начала, разве что ты заранее предусмотрел, чтобы все твои шрамы прижигались исключительно чистым серебром?

Все выглядят растерянными. Я лишь прижимаю руку к обожженному серебром животу. Райан продолжает:

— Но может быть, никто из нас не умрет. И как бы то ни было, считаю, что Элли права.

Хотя я, будучи бедной непосвященной дурочкой, благодарна за эти слова, я тем не менее хочу знать.

— Двери-ищейки?

— Прекрати задавать вопросы, — говорит Рокси. Она сужает глаза и смотрит на нас. — Нас пятеро. Думаю, что только один погибнет, не больше.

— Нас шестеро, — поправляю я ее. — Стэн тоже идет.

Она кривит лицо. Хотя это была ее идея, для нее он — зло.

— Значит, шестеро. Может быть, нам удастся уберечь одного из вас двоих. — Она говорит о крови.

Спасибо за напоминание.

Райан смотрит на меня. И отводит взгляд. Думаю, он тоже вспомнил. Отлично.

Я надеваю очки. Ничего не вижу, но плевать. Я здесь, чтобы развлекаться.

— Давайте сделаем это, — говорю я.

У Джэксона нож меньше, чем тесак Рокси, и он говорит, что нож чистый, так что я не сильно дергаюсь, когда он надрезает мой палец. Выступает кровь, и я посыпаю ее солью для «Маргариты» (крупная соль не так печет — вот какие вещи доводится узнавать), потом вытираю палец о стену зала. Ой, как жжет!

Когда он заканчивает делать порезы остальным и пока они делают отметины в этом измерении, я беру нож Джэксона и делаю надрез на пальце Стэна. Кто-то же должен это сделать. Ему тоже надо найти путь домой.

Его кровь темная и маслянистая.

Я вспоминаю вечеринку по случаю четырнадцатилетия Стэна. Мы ускользнули от детей, которых заставили пригласить его родители, и от «друзей семьи», которых родители позвали, чтобы было с кем посплетничать, и пили охлажденное малиновое вино у него в комнате. Он плакал и признался мне, что, кажется, ему нравятся мальчики. Позже я поддерживала его, когда он позвонил Аманде и сказал ей об этом. Секунду Аманда ничего не говорила, а потом засмеялась и начала перемывать косточки всем мальчикам в классе, с которыми, по ее мнению, ему следовало бы попробовать.