– Энн Мэри. Я ж прикалываюсь. Ее лицо облегченно тает.

– Ты злой… – она резко понижает голос и наклоняется к нам. – Ты злой мудозвон. Я тебе поверила и все дела.

– Так вот. Куда ты все же собираешься ехать?

– Еще не заморачивался, если честно. Никак не привыкну, что ты сказала «да», ты понимаешь меня? Могу начать морочиться этой темой сейчас, нет? Наверно, по-тихому перекусим в городе и все такое, пошляемся по барам и все.

– Ну вот, теперь ты нас расстраиваешь! На худой конец, разве ты не можешь смотаться в свое «Society» или что-то в этом роде?

– А, ну да, ну да – прямо ща вижу, как мой предок тянет ручки к Дэйву ниибацца Грэхэму. Не, дитенок – все сделаем по-скромному. Батя, наш Билли, Син, Лайам, Милли и один-двое ребят с работы.

– Милли?
– Ну?

– Бррр, извини, Джеймс. Ты прикалываешься?

Ее лицо снова застывает. Как мне донести до нее, что это-то не шутка?

– А что? Чего такое?

– Ты не можешь звать Милли на мальчишник!

– Почему не могу?

– Нельзя и все. Она девушка.

– И что?

– Что? Не тормози, блядь, Джеймс! В какое положение это меня поставит, а?

Акцент снова тут как тут, густой, кричащий и полный негодования.

– Не думал об этом в таком разрезе, по правде говоря. Милли, она просто один из моих корешей, и все такое. Может, тогда она поедет в Лондон на девичник.

– Не думаю. Меня эта девушка не напрягает, Джеймс, ты сам знаешь, но будет немножко не в тему, если она поедет с нами. Она никого не знает, так?

– Ты к тому, что твоим подругам она не понравится?

– Я к тому, что она не найдет общего языка ни с кем из моих подруг.

– Почему не найдет?

– Ой, перестань, Джеймс – не заставляй нас объяснять тебе на пальцах.

Она вскидывает брови, и мы погружаемся в красноречивое молчание. Она не выдерживает первой.

– Она хорошая девчонка и все такое. Не буду ничего такого про нее говорить, но… она же, ну сам знаешь, она же…

Еще одна долгая пауза.

– Она к нам не впишется, – говорит она, осторожно.
– И ни там, куда мы хотим съездить. Она напряжная, Джеймс. Она пиздец какая странная – и еще она считает себя как бы парнем. Ты видел, как она воспринимает девушек, Джеймс? Девушек, Джеймс. Не женщин. Детей, если хочешь. Это пиздец. Это пиздец ненормально.

Меня бросает в жар. Это все равно, что она бы на меня собачилась.

Проходит минута. Официантка возвращается с корзинкой горячего хлеба. Я тут же хватаюсь за него, избегая встречаться глазами с Энн Мэри. Она не врубается, заметьте – реально не врубается. Она кидает на нас этот ее наполовину заигрывающий, наполовину «взрослый» взгляд, сбрасывает туфлю, находит меня под столом и ласкает ступней, пяточкой, пальчиками. Пробирается под брюки, вот так вот, умеет. Меня отпустило. Я снова весь ее. Затем следуют две бутылки шампанского, и Милли больше не идет на нашу ебучую свадьбу. Как растолковывает Энн Мэри – кто у нас единственный вредный и не отписал нам поздравление и все такое? Я знаю, она сидела на занятиях и прочее, начало семестра, что вы хотели – но если бы я послал ей, чтоб она встретила нас в городе, она бы давно явилась как штык.

Это только когда мы возвращаемся к ней, лежим в кровати, и она вежливо отклоняет мои поползновения, говорит нам, ее немного вымотали все эти волнения за сегодня, и я лежу, смотрю, как она засыпает и мысленно все прокручиваю. Малыш Милли не ответила – и я могу списывать этот факт на чего угодно, сочинять всякие причины для нее, но дело ясное, она реально не вернется к нам. Обидно ниибацца, еще как.

Милли

Дверь распахивается, и входит женщина. Худощавая, рожа дикая, бешеная, копна темных, жестких волос. Шлюха. Встает на проходе, глаза шарятся по помещению, стремительно встает за спиной молоденького парня-курда. Он сидит за стойкой бара, склонившись над «Рейсинг-Пост». Барменша подталкивает его локтем, он поворачивает голову, очень медленно, по-совиному и приветствует ее, мотнув башкой в сторону. Она что-то шепчет ему, пожимает плечами, затем уходит. Он возвращается к газете. Образ ее ног, белых и худых – ног бляди – запечатлевается у меня в сознании. Я загорелась, но не настолько я пьяна, чтобы идти за ней следом.

У меня провал в памяти. Я не помню, как возник этот парень-курд, ни откуда взялись слева от меня пожилые дамы или ребята в спортивных штанах, которые играют в нарды в дальней части бара. А мой дедуся напротив успел оторвать бурый лысый череп от груди и раствориться незамеченным в ночи. Кстати, давно стемнело? Еще же не поздно, в это время дня в окна должен струиться медовый солнечный свет – но надо же, окна обволокла темнота. Я прикуриваю сигарету, почему-то напуганная и отстраненная от всего. На столике три опустевшие пинты, пепельница доверху забита бычками, гудит телик, и несколько неопрятных человек скользят за густым туманом клубов дыма, все воспринимается словно издалека.

Я спрашиваю еще пинту и покупаю еще сигарет. Пересаживаюсь за другой стол, напротив пьяного дядьки с замызганной рожей и пальцами-оковалками. Размышляю, вдруг этот новый наблюдательный пункт, возможно, придаст мне сил, напомнит мне, как люблю этот прокуренный зал. Облом. Лагер лишь отупляет меня, и я больше не в состоянии вспомнить, какая причина заставила меня напиться, чтобы выбросить ее из головы. Только пятно из лиц, страхов, дурных предчувствий – все неразборчиво. Это Джеми. Университет. Одиночество. Неясное и свербящее чувство, что это начало конца. Джеми. Мама. Папа. Джеми. Энн Мэри. Мама. Лишь обрывки мыслей и образов-фотографий, проносящихся одновременно, в одном и том же направлении. Но затем я вновь отключаюсь и забываюсь в оцепенении.