Как я скучаю по тебе, Милли. Как часто я до сих пор спрашиваю себя, правильно ли я поступила. Мне очень хотелось дождаться, пока ты не закончишь Университет. Мне хотелось быть там, когда ты возвращаешься домой после лекций, когда ты приведешь в гости мальчика, когда завалишься домой пьяная! Я хотела быть там, когда ты получишь оценку за первую свою работу, когда научишься водить машину, когда придешь домой после неудачного экзамена или свидания, что не оправдало твои ожидания. Я хотела быть там, когда ты получишь диплом.

Папа разговаривал с тобой, Милли? Он объяснил тебе? Мы договорились, что он выберет время, которое сочтет наилучшим, чтоб ты узнала о нашем кошмаре, но прошло два года, моя маленькая, и я умираю здесь без тебя. Я больше не в силах это терпеть. Ты не отвечаешь ни на один мой звонок, ты рвешь все билеты, что я тебе посылаю. Ты отворачиваешься и убегаешь, когда видишь меня на улице. Ох, моя родная я ведь сделала тебе так больно, правда? Возможно, мне следовало остаться, смириться, как поступают многие. Возможно, со стороны твоего отца было жестоко и эгоистично так долго держать тебя в неведении. Но, родная, ты была такая юная, такая совсем юная – скажи я тебе правду, ты бы никогда от нее не оправилась. Я терпела так долго, хватило сил, до того дня как ты сдала экзамены – ив тот день я сломалась. Я ждала семь лет, родная, но если бы я знала, что не буду видеть тебя столько времени, я никогда бы не ушла. Я бы терпела это, как терпят все остальные униженно-оскорбленные бабы, кому мужики сломали жизнь. Мне так жаль, Милли.

Я вложила деньги на билет. Мне надо повидать тебя, Милли. Я умоляю тебя. Пожалуйста, не надо ненавидеть отца. Несмотря на то, что произошло между нами, он хороший человек, и он души в тебе не чает. Он живет ради тебя. Я знаю это. И я знаю, что игра в прятки со всей этой ложью ранила его почти так же сильно, как молчание ранило меня.

Пожалуйста, прости меня за то, что я ушла, но я не могу сожалеть о своем поступке. Будь в моей власти повернуть время вспять, я бы все равно убежала, только взяла бы тебя с собой. Прости меня, моя родная девочка.

Я так скучаю по тебе, мне очень больно.

С любовью от твоей любящей матери.

Я складываю письмо пополам и убираю его обратно в конверт. Стараюсь не заплакать, но это безнадежно. У меня нет сил. Я всхлипываю, всхлипываю, а будь у меня пушка, я клянусь, я бы застрелилась прямо здесь. Провожу по лицу тыльной стороной руки, смахиваю накатившие картинки и просматриваю мамины письма по порядку. Бля. Бля. Это же прямо… В голове не укладывается. Как он мог? Как он мог с ней так поступить? Просеиваю остатки отравы – умилительные папины сувениры. Письма от втрескавшихся в него студенток, фотки, очень много фоток – очень много лиц. Спичечные коробки. Билеты на поезд. Сделанная вручную открытка со штемпелем Пензанса. Подписана вялым почерком, почти один в один маминым.

Бог мой, Джерри, чем обидела тебя я?

Ушла. Далеко-далеко.

Прости – прости меня за все,

Я не могу. Не могу не любить тебя.

Мо? Тетя Мо?

Мое сердце разбухает и тут же лопается. Возвращается с торчащим из него острым шипом.

Еще одна открытка. Новая Зеландия. Она готова ждать его всю жизнь. То есть, тетя Мо не умерла. Я сражена наповал.

Господи, что же ты такое сделал, папа? Пожалуйста, нет, папа. Пожалуйста, скажи мне, что ты не ебался с ее сестрой? Я тогда там была? Мы все вместе приезжали на праздники? Что ты такое сделал моей маме, папа? Твои студентки, все эти посторонние чьи-то лица, эти улыбающиеся, хорошенькие девственницы – это я все понимаю. В своей подлой ебаной логике я тебе почти что аплодирую за это. Я принимаю твою сторону. Но ее сестра? О Господи, нет. Бля, папа – что ты с ней делал?

Я бегу обратно наверх. Его дверь чуток приоткрыта. Мне видно, как его тело приподнимается и опускается, истекая потом на белые рыхлые простыни, и мне видно на подушке его левую щеку, обвисшую и мясистую. При виде его, погрузившегося в сон и забвение, на меня накатывает ярость. Мне хочется врезать ему так сильно, что моя рука невольно поднимается со сжатым кулаком. Мне хочется отделать его прямо сейчас. Я бы смогла. Просто подойти и нажать большими пальцами на его худое горло и давить, давить до тех пор, пока вся жизнь не исчезнет с его лица. А потом уйти. Я бы вполне смогла оставить его лежать там, с побелевшими глазами и окоченевшего.

Но тут он кашляет и поворачивается на бок. У него слабый, уязвимый кашель, кашель немолодого человека – и я снова маленькая и беззащитная, и в своей неожиданной малости я парализована страхом.

Швыряю шмотье и принимаюсь укладываться с судорожной поспешностью – банковские карточки, нижнее белье…

Его кровать трещит, и мое сердце замирает в насыщенной, долгой паузе. Оно оживает, глухо стукнув, дезориентируя меня, расплевывая крошечные фрагменты моей головы по всей стене.

Бля. Мой телефон. Куда я дела телефон? Мои глаза окидывают комнату, замирая на окне, где их мгновенно зачаровывает беззаботный ритм неба.

Телефон, деньги, кокос … кокос! Туалетный столик, пол в спальне, кухня, кабинет? Думай. Думай.

Слышу, как он пукнул. Он осторожно кашляет, а потом кровать решительно трещит – вот он проснулся. Мне слышно энергичное уханье воздуха, который он засасывает, зевнув. Я чувствую, как он сидит у себя, собираясь с мыслями, растрепанный, и не догоняет. Не догоняет, что произошло.

Господи, вот он ступил ногами на пол. Тяжелыми, неуверенными шагами он топочет в сторону моей спальни. Я подхожу на цыпочках к двери и набрасываю крючок в петлю. Резко падаю на корточки, сжавшись в комок под ручкой. Спокойно, Милли. Возьми себя в руки. Он не зайдет. Он никогда не заходит.