Допросы открыли правду даже тем, кто отказывался в нее верить.

— Кто командует вами?

— Нас вел принц Конде!

Это был дядя будущего короля Генриха IV, протестант. Много позже сочинители панегириков в честь семейства Бурбонов постараются замаскировать своеволие Конде, выдав его за личность слабую и безвольную, подобно тому как сам Луи де Конде пробовал сделать незаметным свой горб, высоко держа голову, и скрыть свою нищету, ведя роскошный образ жизни. Если и заслуживал снисхождения будущий предводитель гугенотов, то только из-за своей бедности. Его пансион был в семь-восемь раз ниже, чем у привилегированных вельмож двора! В то время как Гизы, в чьих жилах не было французской крови, жили с королевским размахом, Конде перебивался с хлеба на воду. Вполне естественно, что в голове у него засела мысль прогнать лотарингских князей и самому занять их место. Протестант Ла Реноди предложил ему свои услуги и план подготовки широкого заговора. Принц ответил согласием и обязался помогать.

Накануне Конде прибыл в замок Амбуаз. Узнав о воздвигаемых против него обвинениях, он отвечал с вызовом:

— Я очень хотел бы знать, кто мои обвинители!

Внешне он держался уверенно, но в действительности его колотила дрожь. Чтобы отвести от себя подозрения, он даже принял участие в обороне замка. Мало-помалу Бурбон осмелел: Ла Реноди на свободе, значит, обвинения против него доказать невозможно.

А Ла Реноди в это время бродил по лесам около Шаторено в поисках своих людей, рассеянных отрядами короля. С ним был его секретарь Ла Бинь и один-единственный слуга. Неожиданно за поворотом дороги он столкнулся с внушительным королевским патрулем, которым командовал сир де Пардайан, его родственник.

Вот это невезение!

Пардайан тотчас узнал того, чье имя уже две недели было у всех на устах, и, невзирая на родство, прицелился в Ла Реноди, но промахнулся… Ла Реноди обнажил шпагу и дважды проткнул Пардайана, но и сам упал замертво от пули, которую тот успел выпустить из своего пистоля.

Труп Ла Реноди доставили в Амбуаз и в назидание повесили на мосту через Луару, тогда как в замке продолжали допрос Ла Биня… Надо ли объяснять, как проводился допрос в те времена? Было уже ясно, что Конде замешан, но герцог де Гиз предпочел закрыть на это глаза, по крайней мере, пока.

— Меньше всего на свете мне хочется говорить об этом, — заявлял он.

Сначала тщедушный Франциск II, чуть не плача, в полном смятении допытывался:

— В чем я провинился перед моим народом?

Но затем его обуял гнев — кстати сказать, брат его, будущий Карл IX, будет подвержен еще более буйным припадкам. Однажды за обедом Франциск, в неистовстве топая ногами и стуча кулачком по столу, пронзительно кричал:

— Есть люди, которые одновременно и угодничают передо мной и изменяют мне. Бог даст, однажды я заставлю их покаяться!

И выразительно взглянув на Конде, большими шагами направился к выходу. Бурбон, в свою очередь, разыгрывая возмущение, выпрямился во весь свой, надо сказать, незначительный рост и погрозил невидимым заговорщикам:

— Перевешать их всех!

Совет его будет услышан — однажды двери тюрьмы захлопнутся и за ним. Его приговорят к смерти… но тут же помилуют. Запах крови стлался над Амбуазом: Маргарита навсегда запомнила стаи ворон, описывавших плавные круги над высокими шиферными крышами замка, на мощных стенах которого раскачивались тела повешенных.

Амбуаз превратился в обитель палача. Несчастному королю и его хрупкой, нежной супруге приходилось присутствовать на сотнях казней — людей благородного происхождения не вешали, для них была припасена секира. Эти зрелища очень любила женская часть двора, ибо они воспринимали происходящее как хорошо поставленный спектакль. Вот приговоренные поднимаются на эшафот, хором распевая псалом Клемана Маро:

Понемногу хор стихает. Последним слышится голос месье де Кастельно… Затем наступает тишина. Лужа перед замком отсвечивает кровью. За происходящим наблюдает из своего окна Екатерина, всегда в черном, лицо белей воротничка…

— Ах! Ваше Величество, — шепчет герцогиня де Гиз, — кровь всегда питается кровью!

Сама Екатерина не сказала бы лучше.

Невероятная эпоха! Никого не мучила совесть, зато жестокость — как с одной, так и с другой стороны — правила бал. От поколения к поколению переходила ненависть. Столько стычек, столько кровавых ужасов, а между тем на сказочно прекрасных берегах Шеры и Луары, в чьих водах отражались белые силуэты замков, распространялся новый стиль жизни — элегантный. Как это ни удивительно, но именно в перерыве между кровопролитиями и побоищами расцвела великолепная поэзия Пьера Ронсара, Иоахима Белле, именно тогда родились шедевры Франсуа Клуэ, Пьера Леско и Филибера Делорма.

В последние дни кровавого мая 1560 года король, королева и все их ближайшие родичи отправились в Шенонсо. После тошнотворных сцен насилия глаз радовали живописные жилища крестьян. К маленькой Маргарите возвратилась улыбка. Короля приветствовали девять сотен рабочих, только что достроивших мост через Шеру, красиво раскинувшийся над ее берегами. Встречающие держали шесты, к которым привязаны были с одного конца зеленые ветви, с другого — знаки из черно-белой тафты. Правда, Диана де Пуатье была уже сослана в Анет… Головы крестьянок, сидевших «под молодыми вязами», были покрыты «большими, тяжелыми сельскими шляпами, сплетенными из соломы и расцвеченными тысячей оттенков». К замку вела тенистая дорога, поросшая травой и цветами и напоминавшая зеленый ковер. Она как нельзя лучше соответствовала настроению местных жителей, встречавших «столь благородных и высоких гостей».