Они промчались между двух заборов, туда, где ничего интересного раньше не было. Внезапно стало светло, здесь сияло солнце. Далеко внизу блестело ярко освещенное озеро, которого никогда здесь не было, длинное и узкое, одним концом уходящее за горизонт. — "Лебединое озеро? Может они здесь танцуют прямо на воде?" — Он опять ощутил, как тут блаженно тепло.

Их нетерпение становилось все сильнее. Волшебным образом они перенеслись на другую сторону. Здесь у самого среза воды, как в какой-нибудь Венеции, стоял сплошной ряд дверей из стекла и лакированного дерева — почти мебельных, совсем городских. — "Дачи", — решил он. Наверное, в стремлении уединиться с девушкой, он одну за другой стал открывать двери. Чужие двери. Одни поддаются, другие — нет. Закрыты.

"Тут закрыто — тут открыто, — бормочет он что-то, оказывается пытается скрыть смущение. — Тут пусто — тут серебряные ложки лежат. А здесь и серебряных ложек нет."

Балерина почему-то звонко смеется. Опять какой-то непонятный юмор.

Он почувствовал, что видит это, уже проснувшись, что он опять в гамаке с тряпьем на острове Мизантропов.

"И снова время действия- наши дни", — Долго лежал в темноте, улыбаясь, восстанавливая в памяти забывшиеся эпизоды сна. Внутри оставалось тепло — сохранилось после того мира, где он побывал.

"На самом краю жизни оптимистом стал. Все на чудо надеюсь, старый дурак…"

Сев в гамаке, он смотрел на свои худые желтые ноги:

"Жалко все-таки себя. Ведь у меня ничего, кроме самого себя, нет… Сейчас бы не только с удовольствием, со счастьем бы закурил. Теперь стало понятно почему приговоренные просят покурить на прощание."

Запах гнили напомнил, что еще сохранился ямс и батат. Сняв крышку, он заглянул в кастрюлю. Суп из головы дундука. Теперь, наверное, суп поминальный. Из-под стола вытащил бутыль, заткнутую косточкой авокадо. В кружку полилась шипящая влага. Самодельное вино из сахарного тростника и тропических плодов, сейчас на вкус густое от дрожжевых бактерий.

"На сорок дней будет как раз, — подумал он. — камин растоплю, буду пить, — процитировал он кого-то. — Растоплю что есть, а пить не буду — на поминки останется. Людям."

От подобной благородной мысли даже подступили слезы:

"Пусть скажут: постарался человек, думал о своем будущем."

Огонь осветил тесное пространство чулана. Он разжигал щепки в очаге сингапурскими долларами с головой льва, еще какими-то деньгами, листовками, завалявшимися бумажками, рассматривал и кидал в огонь, ненужный уже хлам. Теперь хлам. Все не кончающиеся хлопоты, он как будто собирался в дорогу: "Теперь к следующим пределам. Как много лишних вещей накопилось за жизнь."

Он привык выживать, отступая и прячась и вот сейчас отступать некуда. Вчера вечером, почувствовав желание спать, он, оказывается, понял, что прямо сейчас он может не засыпать, а сразу умереть. Появилась возможность. Альтернатива: спать или утопиться. Поддаться желанию или уничтожить все, вместе с желаниями, зачеркнуть. Странное было ощущение — никогда никем, само собой, не названное. Есть, оказывается, ощущения не получившие названия. Почему-то вспомнилось свое первое появление на этом острове, первый шаг, ощущение белого песка под ногой.

"Ладно, пора. У меня дела, умирать пора… К смерти все готово", — Оказывается, он опять процитировал кого-то. Ахматову.

Его последний домик остался позади — ,составленный из бамбука и щелей, светился в темноте, как китайский бумажный фонарик — значит, он не погасил печку. Может, надо было поджечь его — оставить памятник себе?

"Ладно, не возвращаться же… Мамонт не возвращается никогда. Муфте дом оставлю. Ну вот, будущее заканчивается. Закончился бой с собой, — красиво подумал он. — Тяжелый я был, серьезный такой, противник. Уже имею право говорить о себе в прошедшем времени."

Он остановился у зарослей: кустов, переплетенных травой, какого-то тропического дурнотравья. За ними — кладбище, предоставленное само себе. Природа торопится разрушить все старое, устаревшее, оставленное ей на милость. Там те, куда-то ушедшие, облегченные от страха смерти.

"Этих людей уже нет, вышли на предыдущих станциях", — В планах было оставить автомат на могиле Аркадия, но туда, как оказалось, было не пробиться. Красивый жест не получился. Напрягшись, он кинул автомат как можно дальше и ближе к могиле.

"Где вы сейчас бродите, бродяги? — пробормотал Мамонт. — Ты, Аркашка, меня не видишь, а я теперь никуда не годный старик. Потерял уважение к себе. Скоро будем вместе сидеть на коленях у святого Авраама. Ставлю точку. Почему кто-то за меня должен точки расставлять? Сначала думал на пальме повеситься или из автомата застрелиться, а потом решил в море уйти-, на дно, получается. Хорошая смерть, почетная, и знакомых там много. Лучше, чем лежать в лесу кучей опарышей, позориться перед людьми." До сих пор как-то не ощущалось, не верилось в то, что он говорил.