Выстрел! Выстрел! Выстрел!..

Когда офицер перевел дыхание, стало ясно, что их осталось двое: он и красный кавалерист, последний. Между ними – всего дюжина шагов.

Один патрон. Прицел!..

– Не стреля-а-а-ай!

Кавалерист отчаянно взмахнул руками, понимая, что не упросит, не умолит. На Гражданской, где свой убивает своего, не милуют, не отпускают под честное слово. Между ним и полумертвым «беляком» не метры холодной степи, а кровь, кровь, кровь…

– Не стреля-а-а…

Офицер опустил винтовку, с трудом встал, пошатнулся. «Красный» был уже совсем рядом. Лица не разглядеть, одна черная тень.

– Спасибо, браток…

Кавалерист развернул коня, погнал вдаль раскидистой рысью. Белогвардеец помахал ему вслед. Война кончилась…

Счастливая доля – вернуться с той войны.

Контужен в походе – награда от богов.

Поручик улыбнулся и мягко завалился на бок. Черная земля ударила в висок.

Это было – и этого быть не могло. Каждую ночь он, пощадивший последнего врага, умирал сам. Наутро же, проснувшись в холодном поту, поручик не мог понять, чем заслужил такую казнь. Тем, что вопреки всему выжил? Не захотел убивать?

Война, искалечившая, но не забравшая жизнь, не отпускала на волю.

– Чьи это стихи, Семен? – уже ничему не удивляясь, спросила девушка. – Твои?

– Нет, – улыбнулся белый офицер. – Не сподобил господь. Прапорщик один из соседней роты написал. Александр… Точно! Александр Немировский. Надо же, фамилию вспомнил. Зимой 1918-го, когда все только начиналось, мы с ним были в кубанском отряде Виктора Покровского, бывшего авиатора, «летучего тигра»…

– Как же я вас, «беляков», ненавижу! – прохрипела красный замкомэск.

– Я знаю, – ничуть не обиделся поручик.

Серебряная иконка – плененный «Царь-Космос» – лежала в нагрудном кармане, у самого сердца. Последняя память о прошлом, последняя тонкая ниточка. Та, прежняя, жизнь давно миновал, этой ночью завершалась еще одна, начавшаяся в миг, когда уставший от смерти офицер не захотел больше убивать. Чужая, заемная жизнь, изделие безумца Франкенштейна… Впереди же – ничего, только пустой город и холодная вязка тьма.

Поручик улыбался.

Под ногами хлюпали лужи, воздух пах ледяной гнилью, а впереди стеной стояла плотная густая тьма. Луча фонаря скользил по неровному черному камню, то и дело ныряя в невысокие ниши-вырубки, уходившие в глубину стен. Холодная твердь окружал со всех сторон, потолок то уходил вверх невысоким сводом, то резко спускался вниз, заставляя пригибать голову.

«Виктор Ильич, вы сырости не боитесь?» Батальонный ударился боком об острый камень, чертыхнулся сквозь зубы. Если бы только сырости!

– Веселее, Вырыпаев, – подбодрила идущая на шаг позади Гондла. – Я уже поняла, что вы не герой. Но версту-другую можно, пройти, не падая?

Насчет версты-другой дамочка пошутила. Они прошли значительно больше, а черный коридор и не думал заканчиваться.

В подземелье попали прямо из подвала. У входа уже гремели выстрелы – охрана особняка отбивала новый штурм. Очередная дверь оказалась чуть пониже остальных. Товарищ Ким кивнул Егор Егоровичу, тот поставил на пол «сундучок», извлек из кармана тяжелую связку ключей.

За дверью их встретила темнота – и обещанная Виктору сырость. Товарищ Ким засветил фонарь и первым шагнул в узкий каменный коридор. Лариса Михайловна подтолкнула в спину Вырыпаева и пошла третьей. В арьергарде остался Егор Егорович, у которого тоже оказался небольшой военный фонарик.

Дверь со скрипом захлопнулась, заскрипели ключ в старом замке. Два ярких узких луча, словно клинки светящихся шпаг…

Тьма.

Вначале Виктор решил, что они перебираются в соседнее здание. Сразу вспомнился ушедший в ночное небо костел. Не туда ли? Но коридор вел все дальше, и батальонному стало ясно, что они попали в самой толщу подземной Столицы. Коридоров было много, перекрестки попадали каждые несколько минут, но товарищ Ким, по-прежнему шедший первый, безошибочно находил дорогу.

– Перекур! – прозвучало уже в третий раз. Альбинос успел заметить, что начальник отдает эту команду каждые полчаса. Сколько же они прошли?

Задымили все, кроме некурящего Вырыпаева. Лариса Михайловна попыталась протереть платком окровавленное лицо товарища Кима, но тот отмахнулся.

– Успеется! – заявил он, раскуривая красный трубочный огонек. – Ну как настроение? Люблю такие встряски!..

– Какие встряски? – удивился Егор Егорович. – Никого даже не ранили. Виктор Ильич, вы как?