Родные, убили! — визжал под горой Митрич. — Развяжите чалку, стервины дети!

Ваня ухватился за чалку и потянул ее к себе. Лодка накренилась сильнее. Вывалился и булькнул в воду багор.

А-а-а! — задыхаясь, вопил Митрич. — Чалку! Чалку ослобоняйте! Опрокидывается лодка.

Бурмакин, обтирая кровь с исцарапанного сучьями лица, приподнялся и полоснул ножом по веревке. Лодка гулко шлепнулась на воду. Ваня кубарем отлетел назад.

Солнце, закрытое тяжелым смолистым дымом, не взошло. Неба не было видно. Стало немного светлее — значит, наступил день.

Надо прорываться, — хромая и морщась от боли, говорил Бурмакин. — Кто его знает, откуда пал идет. Задохнешься, прямо задохнешься. У меня в голове, как с похмелья, шумит.

Горько. Аж горло щиплет, — поддержал Ваня, — Ветерок бы — гляди, и разметало бы дым.

Господи, господи, какие напасти не бывают! — скулил Митрич. — В жисть не поеду больше к тунгусам. Крест святой, не поеду.

Ясно, не поедешь, — усмехнулся Бурмакин, — вот

задохнешься в копоти — и готово: за ноги да в воду.

Тьфу, тьфу тебе! Под руку не говори, стервин сын! Черти, они всегда подслушать готовы…

Плыли как впотьмах. Едва маячили с боков берега. Только к обеду красным пятном в зените обозначилось солнце. Дым лежал такой же густой. Бурмакин прислушался.

Шумит шивера, — сказал он. — Их здесь до порога четыре. Худо будет в таком дыму через порог спускаться.

Никто ему не ответил.

Струсили? — презрительно скосил губы Павел. — Бросьте! Не впервой Бурмакину в порогах барахтаться, пройдем. — Запомни, Ваня: будешь проводничать — шиверу всегда спускай коротким берегом: вал меньше и каменья

реже.

Он перебросил кормовое весло налезо и стал выправлять лодку ближе к берегу. У борта запрыгали пенистые гребешки. Лодка пересекла их и выскочила в затон.

А на правом берегу, слышишь, как ревет? Крупный там камень.

Спустились через вторую и третью шиверу. Митрич заерзал на брезенте.

Павлуша, у порога притравись к берегу, сойду я — полегше будет спущаться.

Ладно, — серьезно сказал Бурмакин, — в этот раз без слова ссажу. С Волгиным не игрушки, да еще в таком смраду. Последнюю шиверу пройдем и тогда поплывем еще ближе к берегу.

Он привстал, стиснув зубы; потер зашибленную ногу, передернул опояску, поправил ножны и опустил руку в карман. Медленно вытащил.

Вот беда! — пробормотал насупившись и стал ощупывать другой карман. — Вытряс кошелек с деньгами.

Митрич глядел на него младенцем, сложив руки на животе.

Ребята, — спросил Бурмакин, — на таборе никто кошелек с деньгами не подбирал?

Ваня, изумленно взглянув на него, отрицательно покачал головой. Митрич спросил:

Обронил, что ли? — и зевнул.

В кустах, видно, вытряхнул, когда за чалку за-пнулся ногой. Черт! Далеко уплыли…

Митрич смиренно молчал. Впереди сквозь дым пробивалось приглушенное шипение.

Шивера, — вторично ощупывая пустые карманы, произнес Бурмакпя. — Надо к берегу приставать. Дня за два схожу взад и вперед. Ногу только саднит…

Давай я схожу, Павел, — предложил Ваня, сострадательно глядя, как тот морщится от боли.

А найдешь? — с сомнением спросил Бурмакин.

Ежели ты на таборе вытряхнул i— найду, — уверенно сказал Ваня, — обшарю все, а найду.

Не боишься один?

А куда же ты пойдешь, обезноженный?

Много ль денег было, Павлуша? — участливо спросил Митрич.

Много не много, а сколько за всю свою жизнь скопил. На них весь расчет был. В город переезжать я думал.

Ах ты ж, господи, огорчение какое тебе! Вот незадача! — вздохнул Митрич.

Лодка ткнулась в камни. Ваня выскочил на берег.

Давай, Ванюша, сходи. Помню, спать ложился, карман щупал — кошель на месте был. Ежели вытряхнул, так только у коряги, где падал я. Ищи там.

Найду.

Возьми ружье, топор, — снаряжал его Павел, — вот. тебе краюха хлеба. Иди берегом, далеко не отступай. Обратно плотик смастери, сплывешь на нем. А мы за шиверу спустимся, перед порогом есть речка Моктыгна, будем в ней тебя дожидаться. Ну, валяй. Завтра к вечеру приплывешь к нам.

Понял. Ждите! — махнул рукой Ваня, поднимаясь осыпью на гору.

Счастливого пути, Ванюша! — заулыбался Митрич.

Ну, старик, а мы с тобой до Моктыгны поехали, — отталкивая лодку, сказал Бурмакин. — Садись в лопастные. Покланяйся реке малость, не то ты разленился очень. Как бы бока не пролежал.