А вот Павел Бурмакин — дело другое. Это не бродяга непомнящий — Павла полгорода знало. Не было на средних плесах Уды лоцмана лучше Бурмакина, а слава-то — она всегда широко разносится. Другой и в глаза не видел Бурмакина, а спроси про него — без конца станет рассказывать. И теперь этот Павел, любимец шиверский, вдруг оказался разбойником. Варнаком! И за то, что променял он честный труд на подлый нож убийцы, пойдет на каторгу. Всяк, кто прежде уважал Павла, теперь на него злобился.

Суд над Бурмакиным закончился быстро.

Председательствующий сидел, поглядывая в окно; на улице сыпался первый снежок; заседатели шептались. Допрос почти целиком вел прокурор, молодой, чрезвычайно стремительный человек. Он обвинял по делу об убийстве впервые — на этом он строил карьеру — и, не жалея красок, не разбираясь в выражениях, нападал на Бурмакина.

Павел отвечал на вопросы односложно, как бы нехотя. Холодный, сосредоточенный, он не сводил глаз с прокурора, иногда усмехаясь по-своему, по-бурмакински, уголками рта.

Он скупо, но точно и последовательно рассказал обо всем, что случилось на Чуне. Но прокурор всячески пытался осложнить дело и доказать, что было убийство, совершено оно в корыстных целях и даже больше того — с целью уничтожить человека, ненавистного ему, Павлу Бурмакину, и ненавистного только потому, что трактирщик Суровцев был богаче Бурмакина.

Прокурор сыпал перекрестными вопросами, по нескольку раз повторял одно и то же, видимо рассчитывая запутать Павла и получить нужный ответ.

Когда еще грузились здесь товары Суровцева, вы, насмехаясь, говорили, что соболей и белок потом Суровцеву и в двух лодках не увезти?

Да, прямо ему говорил.

А что через год станет он богаче самого господина Василева — говорили?

Да.

И говорили, что раздуется он от богатства, как пузырь, а потом лопнет?

Тоже говорил. Только не от богатства, а от жадности.

Это значения не имеет. Свидетельские показания совпадают. Важно то, что вам не давали покоя деньги, которыми владел Суровцев, и вы, хладнокровный убийца, наметили его себе в жертву еще здесь. Вы не любили Суровцева?

За что его было любить?

Прокурор, раздраженный спокойствием Павла, так часто стал называть его убийцей, что председательствующий остановил прокурора и заметил:

Следует говорить: подсудимый.

Непонятным было упрямство Павла в одном: он наотрез отказался объяснить, почему решил переехать в город из Неванки, хотя прежде и рассказывал людям, что копит для этого деньги.

Значит, вам нужны были для этого деньги? — спрашивал его прокурор.

Сразу говорил, что нужны.

Много денег?

Сколько скопил бы.

А много денег не помешало бы? Павел молча пожал плечами.

Значит, был прямой расчет — забрать себе все товары Суровцева, ударить его камнем в голову на ночевке и труп бросить в реку?

Не душегуб я, мне заработанных денег хватит.

Но факты ведь установлены. Лодки с товарами нет, а Суровцев найден с пробитой головой. И все это случилось, когда при вас не было третьего человека.

Павел молчал.

Какое участие в этом деле принимал Мезенцев?

Его вы не впутывайте. Он ни при чем.

Чем вы это докажете?

Чем я докажу, что и вы ни при чем? — усмехнулся Павел. — Нечем.

Прокурор сделал жест в сторону председательствующего. Тот встряхнул колокольчик и предупредил Бур-макина:

Указываю на ваше непочтение к суду. — И прокурору: — Прошу вас, продолжайте.

Где был Мезенцев?

Уходил на табор, к последней нашей ночевке.

Зачем?

Искать мой кошелек с деньгами; выронил я.

Почему же вы послали Мезенцева, а не вернулись

сами?

— Не мог. Нога болела. Он сам попросился.

Так это, подсудимый Мезенцев? — обратился прокурор к Ване, сидевшему на скамье неподалеку от Павла.

Было так, — вставая, тихо ответил Ваня.

А нашли вы кошелек?

Нет, не нашел.

А хорошо вы искали?

Хорошо.

Очень хорошо?

Очень. Весь день ползал по земле. Каждую травинку подымал.

Вы уверены, что на месте ночевки кошелек не остался?

Ваня подумал.

Да… Уверен.

Садитесь. — Указательный палец прокурора уставился на Павла. — А почему вы назначили Мезенцеву место встречи выше порога, а когда он приплыл туда, вао не оказалось?