От жара треснул камень в скале; в лесу хрустнула ветка. Спугнутый шорохом, слетел с гнилой лиственницы крапленный красными пятнами дятел, пискнул, нырнул в полете почти до земли и взлетел снова к вершине. Уселся и дробно застучал по коре крепким, тяжелым носом.

Шорох повторился опять, ближе треснул сучок. Качнулись высокие стебли гогона, посыпались на землю розовые лепестки кипрейника — между деревьями появился Порфирий.

Он шел медленной легкой походкой. Приблизился к обрыву, опустился на камень и долго смотрел вниз, на радужный столб водяной пыли, шевеля в улыбке губами. Распустил опояску, скинул на землю однорядку и выставил к солнцу худые, острые плечи.

Хорошо, как хорошо! — сказал он вслух. — Как здесь просторно, привольно!

И задумался.

Да, простор такой, что и глазом его не окинешь. Тайга и тайга вокруг. До ближнего жилья человеческого, до такого же зимовья, через хребты добрых пять дней пути, до города Шиверска — вся неделя, а до Тайшета — так и вдвое больше. Отыскалось же на земле место хорошее. Трудно было найти его, а нашлось. В Джуглыме рыбы вволю — таежные черные хариусы, по ключам птица — глухари, рябчики, в редколесье табунами пасутся косули, зимой в кедрачах богатая белка держится. Можно бы жить человеку, можно. Только…

Только вот все же и здесь нет жизни настоящей, — хмурясь, пробормотал Порфирий. — Нету! Где же ее найти? Как ее найти?..

…И Тайшет такой же, как Шиверск. Видно, везде, в каждом городе, по краям его покосившиеся, черные хибарки, а посредине — большие, крепкие дома, тесом обшитые, крытые железом, с резными карнизами и наличкиками Видно, везде так: тащат бабы в ведрах воду на коромыслах, изгибаются, торопятся, чтобы до дому ско-ей донести и с плеч тяжесть снять, — а вот кому-то воду везут на санях, в полубочье, может человек плечи свои не трудить. Видно, этому быть так везде положено: стоит У открытой калптки большого дома мужик в изодранном полушубке, а в калитку к нему летит несусветная ругань, — стало быть, нанимался мужик к хозяину, а теперь расчет получает.

Порфирий горько улыбнулся: знакомое. Сам не один раз так стоял у ворот.

Он шел по Тайшету впервые, устало передвигая ноги, Лыжи пощелкивали по укатанной дороге. За плечами Порфпрйя был привязан мешок с пушниной, с самыми лучшими белками — чернохвостками. Продать в городе, а на деньги купить муки, соли, припасу. Без этого никак не проживешь. Стоял крепкий морозец, и лицо Порфи-рия — ресницы, бородка, усы — все было запушено густым инеем. Холод забирался в рукава, в распахнутый ворот короткой козьей дошонки. Он шел и оглядывал улицу, искал глазами нужную вывеску. Попадались, да не те. Вот трактир. Нет, и пушнину продаст, а сюда не зайдет. Хватит, немало Митрпч вытянул из него. Вспомнился не очень давний разговор с Ильчей в тайге. Похвалился перед ним Порфирий: «От богатеев из работников ты ушел, а работником на них все равно остался. А вот я не захотел больше на пауков, на кровососов всяких работать. Ушел— и доволен, сыт…» Больше он такому Митричу не поддастся. Вот теперь пушнину продаст, и опять будет с чем промышлять.

Тетка, — остановил Порфирий женщину, переходившую дорогу с деревянным корытом в руках, — кто тут у вас пушнину покупает?

Женщина посмотрела на него с недоумением.

Да ты, милый, откудова же, что не знаешь?

Я пз дальней тайги, — махнул Порфирий рукой в сторону гор, — в Тайшете впервой я.

А-а! — протянула женщина. — Так вот прошел ты, милый, уже. Эвон на углу трактир, в нем и покупает Сидор Борисович. В одной половине дома у него питейная, а в другой — лавка. Там, там покупают.

А еще где? — Порфирий так и дернулся; не хотелось ему идти к трактирщику.

Более вроде и нет. Одного Сидора Борисовича все знают. Как же…

Сидор Борисович, сухой, высокий, с острой седоватой бородкой, провел Порфирия в лавку, накинул крюк на дверь.

Чтобы не мешали, — сказал он и, пройдя на другую сторону прилавка, заторопил Порфирия: — Ну, что там есть у тебя? Ты из какой тайги?

Был он резок, порывист в движениях; выхватил у Порфирия мешок, сам развязал и стал швырять в угол десятками связанных белок.

Дрянь, подпаль, дырка в хребтинке, хвостик обился… — частил он, отбрасывая в угол пучок за пучком. — Из какой тайги, спрашиваю?

Порфирий помедлил. Зачем станет он называть тайгу, в которой не успел еще по-настоящему стать хозяином?

Из какой ни был бы… — начал он и чуть ли не закричал: — Ты и эту за добрую не считаешь?

Сидор Борисович загреб йогой все пучки и двинул их под прилавок, звучно ударил ладонями по налощенной доске.

Деньгами или товаром? — и назвал сумму.

Глаза у Порфирия округлились — он полагал, что по-

лучит по меньшей мере втрое больше. Рушились сразу

все расчеты.-.

Почему мало? — Он только теперь почувствовал, как сильно ему хочется есть и как хорошо было бы сейчас, с морозу, выпить горячего.

Не хочешь? Забирай обратно. — И Сидор Борисович нагнулся. — Бери, бери, не нужен ты мне со своей дрянной белкой.

Порфирий было забушевал, стал хватать белку; потом на него закричал Сидор Борисович и вырвал все из рук; потом на прилавке появилась бутылка, и сургуч захрустел под жесткими пальцами Сидора Борисовича; потом Порфирию стало жарко… и как-то все равно…