А ребята в это время уже обступили Зинку, увесисто хлопали ее по плечам, по могучей спине, уговаривали ее, утешали. Но Зинка вдруг уперлась.

— Не желаю так, — говорила она, — пускай голосуют. Чтоб по правде. Чтоб законно.

Пришлось голосовать.

— Кто за то, чтобы избрать Морохину Зинаиду Ивановну председателем комиссии рабочего контроля, прошу поднять руки, — торжественно возгласил Балашов.

И так же торжественно вся бригада подняла руки.

— Единогласно!

Зинка серьезно и строго поклонилась бригаде и сказала:

— Спасибо, — потом помолчала немного и добавила: — Я им покажу, сукиным сынам, как на мне в рай въезжать.

И снова она сделалась прежней Зинкой, снова все хохотали, отпускали шуточки, а она весело огрызалась и спускать никому ничего не желала.

Во всем этом шуме и гомоне Санька не сразу услыхал стук в дверь прорабки.

Стучал явно кто-то посторонний, потому что среди своих церемоний не водилось.

Бригада притихла и настороженно уставилась на дверь.

Санька отворил, и все увидели такую картину.

Впереди стоял навытяжку новенький, весь вычищенный, сияющий милиционер в звании сержанта, а за ним переминался с ноги на ногу рабочий их бригады Петька Моховиков в измятом, вымазанном, с полуоторванным рукавом костюме. В том самом костюме, который год назад, перед Петькиной свадьбой, помогали ему выбирать всей бригадой.

Петька стоял, опустив голову, в величайшем смущении, маленький, щуплый, похожий на мальчишку. А цвет лица у него был желтый с прозеленью.

— Кто будет товарищ Балашов? — осведомился сержант.

— Я, — Санька шагнул вперед.

— Мною доставлен задержанный в пьяном виде гражданин Моховиков, который хулиганил и безобразничал. Примите протокол и подпишитесь в получении означенного гражданина Моховикова.

Санька растерянно оглянулся, ребята во все глаза разглядывали сержанта и Петьку. Филимонов кивнул Саньке: мол, давай расписывайся, после разберемся.

Санька расписался и спросил:

— А что же ему будет?

— В виду первого раза ограничились штрафом в размере десяти рублей, — отчеканил сержант, откозырнул и удалился,

Петька боком проскользнул в прорабку, украдкой глянул на Балашова и снова опустил голову.

Все это было странно и удивительно, потому что Петька был тишайший парень, человек совершенно непьющий, обожающий свою такую же маленькую и тихую жену. Никаких номеров и историй за ним не числилось.

Жил себе тихонько, работал, совсем незаметный, влюбленный, старательный, постоянно улыбающийся парень.

И вдруг на тебе: конвой, милиция, протокол!

Санька недоуменно пожал плечами и стал читать этот самый протокол, и чем дальше он читал, тем глаза его раскрывались все шире, и наконец он не выдержал, опустил руку с бумажкой и захохотал.

Все задвигались, окружили его, всем было интересно, а Санька не мог остановиться и хохотал, и стонал, и вытирал слезы.

На Петькином лице появилась бледная тень улыбки, он взглянул на Саньку и тут же снова отвернулся.

— Да чего там такое? Чего случилось-то? — слышалось со всех сторон.

И тогда Санька стал вслух читать.

В протоколе рассказывалось, что Петька пытался взобраться по пожарной лестнице на крышу своего дома. Собравшейся толпе он объяснил, что он, Моховиков, есть горный орел и в милицию не пойдет, так как боится помять крылья. Он так сильно размахивал при этом руками, что оторвал рукав от собственного пиджака... В общем, судя по всему, накуролесил Петька не так уж сильно, но с фантазией.

Бригада смеялась.

— Ну, Моховик! Ну, выдал! — приговаривала Зинка.

А Петька робко улыбался и теребил в руках кепку.

Гам стоял, гогот, крик. Наконец успокоившись, Филимонов крикнул:

— Тихо вы! Хватит! Расскажи нам, Петро, чего это ты в горные орлы подался.

Петька еще быстрее затеребил кепку, пожал плечами.

— Да я и сам не знаю, — тихо сказал он, — не помню ничего. Выпил на радостях с батей, гулять пошел. Я ж не привыкший, не пью я. А что потом было, как во сне, — будто было, а может, и не было. Тошно мне, братцы...