И вот пока я занят этими размышлениями, мимо проходит девушка. Кажется, я ее знаю. Скорее всего я ошибся: отдаленные воспоминания о девушке, которую когда-то, как мне казалось, я любил, сами собою ушли, умчались из глубин памяти, на смену им явились впечатления от незнакомой красавицы, приближавшейся ко мне. Нет, не может быть, это не она, убеждал я себя. Но, не сумев сдержаться, окликнул ее по имени.

Оборачивается. Смотрит на меня. Выражение ее лица, вначале недоуменное, а потом донельзя удивленное, должно быть, зеркально отражает мое. Луиза Райт, девушка, да нет, женщина, которую я не видел десять лет. Она подходит к моему столу, широко раскрыв глаза от изумления. Я встаю и удивленно развожу руками.

— Джим? Быть не может! Ничего себе… — тоненько вскрикивает Луиза дрожащим голосом: от быстрой ходьбы у нее перехватывает дыхание.

— Вот уж точно: ничего себе, — вторю я ей.

Надо сказать, что удивлен я не столько неожиданной встречей в Неаполе спустя десять лет, сколько тем, что за эти годы красота Луизы ничуть не увяла и она по-прежнему непогрешимо прекрасна, как и в день нашего знакомства — день ее семнадцатилетия.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, еще слегка задыхаясь.

— Отпуск, — говорю. — А ты?

Вопрос, похоже, ее удивляет.

— Я? Я здесь живу, — отвечает она и рассеянно сбрасывает с плеча на тротуар большую кожаную коричневую сумку.

— Ты здесь живешь…

Мы садимся за столик, и официант приносит (на удивление вовремя!) два заказанных мной эспрессо, ставит по чашечке перед каждым из нас. Не спрашивая, каким чудом появился кофе, Луиза бросает в чашечку кубик сахара и быстро размешивает его.

— Поразительно! — говорит она. — Я только на днях вспоминала тебя. Ты здесь давно?

Я поведал ей о превратностях своего путешествия.

— У, бедненький. А где живешь?

— Сам точно сказать не могу. В аэропорту я рухнул в первое попавшееся такси, вырубился и был доставлен в один дом, тут совсем рядом. Когда привезли, я был почти без сознания. Это не гостиница. Думаю, просто квартира.

— Где?

— Прямо здесь, по соседству, — указываю я себе за спину.

— Я обожаю эти места, — заявляет Луиза, держа чашечку на весу. — Я только что вышла из университета. Тут идти ближе. Постигаю итальянскую историю. Жутко противно. Имен тьма — всех не упомнишь. Сколько на самом деле было Медичи? Понимаешь, я помню только плохих, ну и Лоренцо Великолепного, конечно. Здесь завлекаловка… — она вдруг меняет тему, — представляешь, принимают только устные экзамены! Ничего писать не приходится. Ни единой курсовой. Потрясающе, правда? Для меня еще не все потеряно. Помнишь, какой я когда-то была? — Луиза улыбается лучезарной искренней улыбкой.

Я смеюсь. Очень хорошо помню, что по-настоящему ее привлекали лишь вечеринки да шмотки, дружки с подружками да сплетни, однако она была настолько естественна в собственной сексуальной привлекательности, что банальность в Луизе как-то не приживалась.

Следует тягостное молчание. Наверное, ее неожиданное обращение к прошлому впервые напомнило Луизе о нашей краткой, закончившейся довольно досадно связи. Не глядя, лезет она в сумочку, достает пачку сигарет, открывает ее и кончиком пальца пересчитывает, сколько штук осталось. Потом словно подсчитывает что-то, решая, можно ей закурить или нет. Очевидно, можно. Луиза прикуривает с ловкостью завзятого курильщика.

— Ну, и что ты думаешь о Неаполе? — спрашивает она, снова воодушевляясь. Ее небесно-голубые глаза ярко сверкают: все воспоминания о наших отношениях отодвинулись на задний план.

— Что я могу сказать? Я и видел-то чуть-чуть.

— Джим Вулф не находит слов. Здорово, должно быть, на тебя подействовало.

Правда сущая: десять лет назад я был разговорчивее. Когда она со мной познакомилась, мной управлял идеализм, меня снедала потребность в чем-то необычном и необычайном. Только тогда мне было двадцать пять. С тех пор мне часто крупно не везло. Теперь я, пожалуй, являюсь тенью самого себя: мои пациенты выкачали из меня жизненные соки с той же истовостью, с какой собственные пагубные пристрастия опустошали их самих.

— Ну давай, — требует Луиза, — признавайся, что город ты обожаешь.

— Я собираюсь потратить остаток дня на изучение этой его части. — Большим пальцем я указываю на улочки у меня за спиной.

— Дельная мысль. Крупнейший в мире живой музей. Впрочем, по-моему, вообще называть это музеем немного оскорбительно.

Ее локти покоятся на столе, руки сведены вместе, в руке дымится сигарета. Луиза выглядит замечательно по-европейски: спокойная, безразличная, влекущая. И все же стройная фигура, бледная кожа и тонкие черты лица разительно отличают ее от всех увиденных мною сегодня молодых неаполитанок: все как одна миниатюрные, смуглые и сладострастные.

— А что бы ты посоветовала посмотреть?

Луиза задумывается, рассеянно, очаровательно хмуря бровки и потирая подбородок.

— Тебе стоит пройтись по Спаччанаполи… — говорит Луиза и сама же переводит: — по «меже Неаполя». Она прорезает весь город. Идет параллельно этой улице. Вон там.

— Это безопасно?

— Не верь всему, что тебе наговорили про Неаполь! — смеется она. — Дели все на десять.

Минуту-другую мы молчим, вежливо, хотя и неловко, улыбаемся друг другу. Потом Луиза спрашивает, когда я уезжаю.