"Вообще, - написал Гость, - меня окружают сердечнейшие люди".

"Первое, на что обращаешь внимание в Аркадии, - исправил он тут же, - это какие вокруг сердечнейшие люди".

"Народ в Отечестве утратил ежедневную культуру, - запись пошла бойчее, - толкается в автобусах, грубит. Продавцы хамят. Дело здесь в том, что утопическое общество построено на ненависти. Уничтожив религию, утописты заменили ее пошлым материализмом, основанным на насилии. Это губит нацию. Возьмем официанта..."

"Вот именно, возьмем официанта, который в Отечестве прежде всего лакей, а в Аркадии - свободный, уважающий себя гражданин," - поддержал Гостя воображаемый собеседник, может быть даже - будущий читатель его очерка в "Аркадском Союзнике" или в "Приложении", которое в Отечестве читают, как в детстве рассказы Мопассана - спрятавшись под одеялом с фонариком.

Пока он писал абзац о хамстве официантов и таксистов в Столице, на улице постепенно стемнело, и очертания воздушного замка на стене соседнего дома до неразличимости потускнели. Утомленные отцы семейств тянулись в таверну. Из дверей уже струился табачный дым и доносились голоса, казавшиеся ему лягушачьим кваканьем. Он ни разу не был в таверне - дорого, да и хмель от пива тяжелый, особенно если пить в одиночестве. Случайные знакомые приглашали его, но все на какие-то отвлеченные будущие даты, описываемые пустейшим словом "как-нибудь".

"Глубокий и серьезный человек - граф Толстой, несмотря на некоторую несдержанность и громкий голос, - продолжал он.
– Правда, и он, и Михаил странновато одеваются - на мой вкус, слишком ярко. Наверное, мне следует привыкнуть к здешней моде. Сегодня он ругал "Котлетного короля". Вероятно, в шутку. Мне эти чистые и недорогие заведения нравятся все больше и больше. Увы, во всех сотрудниках журнала заметно, что они уже почти совсем забыли о нищете и унижениях, сопутствующих ежедневной жизни в Отечестве."

Еще один абзац ушел на описание "Котлетного короля" по соседству с редакцией. На стенах там висели картины пастельных тонов: улыбающийся Пьеро, плачущий Пьеро с белой розой в руке, равнодушный Пьеро. Висел еще пейзаж: бледный закат над безымянным морем и белым парусником. Висела жанровая картинка: двое очаровательно чистых детишек с грустным щенком.

Он отложил фломастер и зевнул. Никому не интересен "Котлетный король" под белым парусом, плывущий в светлое будущее, изобильное котлетами, сладкой газированной водой и жареной картошкой. И посетители таверны в красных клетчатых рубашках интересны только самим себе, да своему семейству. А мне (эти мысли он записывать боялся) всю жизнь хотелось внезапно проснуться и ощутить в себе архимедовскую точку опоры. Как жаль, что не удается ее отыскать, и не перевернуть окружающего мира с промельками летучих мышей в вечернем небе. Странно, странно! Мир Отечества был так неповоротлив и устойчив, а здесь-то что мне мешает, в легкой и зыбкой Аркадии, где и я сам - словно тополиный пух на ветру. Как сбивается он в сугробы, как прозрачно белеет, пока, воровато озираясь, не поднесешь к нему горящую спичку. Подростки в Городе не поджигают тополиного пуха - во исполнение приказа городской управы не разводить огонь в пожароопасных деревянных кварталах. Он в сердцах захлопнул блокнот и выключил свет. Следовало, собственно, заниматься не туповатым дневником, а заметкой о судебном процессе над каким-то мерзавцем из апатридов, через Аркадию продававшем Отечеству военные секреты Федерации. Василий Львович уже снабдил Гостя пачкой газетных вырезок, строго наказав их вернуть. Наши внештатные сотрудники должны сами искать и темы, и материалы, - сказал он, - но для вас я готов на первый раз сделать исключение.

Благотворительность пожилого шанхайца несколько задела Гостя. Во-первых, он и сам мог бы отыскать эти несчастные вырезки. Во-вторых, пачка (а с ней и редакционное задание) появилась на свет как бы в награду за то, что Гость без протестов выслушивал самые нелестные сведения о своем товарище. Оказалось, что еще во время работы в "Союзнике" его уличали в высокомерии, равнодушии к святому делу борьбы с утопизмом, во встречах с какими-то кинематографистами из Отечества ("можете себе представить, - пыхтел Василий Львович, - кто они на самом деле такие, эти деятели искусства, если их выпустили в Аркадию").

– Зачем же вы с ним имеете дело?
– простодушно спросил Гость.

– Он хороший журналист, - с готовностью отозвался господин Шмидт, - и бывает в Отечестве. А у нас, между нами говоря, трудности с кадрами. Многие считают, что "Союзник" - это чистая пропаганда, что мы покупаем у кого ни попадя всякую разоблачительную халтуру. А наша задача куда тоньше и благороднее, молодой человек.

– Понимаю, - отвечал Гость не вполне искренне.

– Вот и отлично. У нас ведь, - он наклонился ближе к Гостю, - половина редакции ассирийцы. Настроены крайне резко против коренных народов Отечества, и ненависть свою выказывают при всяком удобном случае. Разумеется, им аркадский ассириец ближе, чем отечественный славянин. Вы, простите, какого национального происхождения?

– Славянин, - озадаченно отвечал Гость, - в четвертом поколении. За остальные не ручаюсь.

– Православный?

– Ох, не знаю, - улыбнулся Гость.

– Вы уж простите за такие личные вопросы, но вы, человек свежий, не представляете, сколько тут линий баррикад, на сколько фронтов приходится сражаться - и с утопизмом, и с его замаскированными агентами в нашей собственной среде... Вы женаты?

– В Столице осталась моя семья. Жена и сын.

– Я тоже живу один после развода, - задумчиво сказал господин Шмидт.
– Являю собой, так сказать, легкую мишень для всевозможных сплетен и даже шантажа. Предыдущий главный редактор, вы слыхали, скончался при самых подозрительных обстоятельствах. Все апатриды подозревали отравление, но расследование бессовестно скомкали, а месяц спустя, когда общественное негодование достигло крайних пределов, местные эскулапы составили подложный акт об эксгумации. Разумеется, их подкупили - либо утописты, либо, что еще хуже, ассирийцы.

– Разве в Аркадии можно подкупить врача?
– изумился Гость.

– Поживите с мое, молодой человек, - невесело рассмеялся господин Шмидт, - узнаете, что не только можно, а уже и сделано, причем не только в Аркадии. Ассирийцы, объединенные с утопистами и масонами, - самая могучая тайная сила за всю историю нашего несчастного человечества. Ваш друг...

– Никакой он не утопист, не ассириец, и уж тем более не масон, - удивление Гостя сменялось раздражением.
– Послушайте, господин Шмидт, много ли ассирийцев было у вас в Шанхае?