– Коган!
– она вдруг засмеялась.
– Вы ли это?

– А серьезно - я ли это?
– подхватил писатель.
– Жизнь врасплох и невпопад хорошо сменить поэту на профессорский наряд. Се, пиджак на мне удобный, хороши штаны на мне, а вокруг сияет добрый дом на Западном холме. Годится в качестве оды, Хозяин?

– Это вам самому ода, а не мне. В зеркало посмотрите, Коган - у вас сразу вышибет из головы эту дурь о возвращении черт знает куда.

В том же наряде, правда, не в белой рубахе, а в клетчатой, с расстегнутой верхней пуговицей, и сидел Коган в гостиной три дня спустя. Бритвенного лезвия он, по старой привычке, вовремя не сменил, и оттого щеки поэта были в засохших порезах, да и сам он выглядел старше своих лет.

– Ну что, вы еще здесь?

Вскинув глаза от тощей отечественной газетки недельной давности, Коган понимающе улыбнулся. Свои невежливые слова Хозяин, разумеется, сгладил добродушной интонацией, как бы начисто отменявшей сам вопрос, и более того - вроде бы поощрявшей Когана к дальнейшему чтению на диване, напротив пыльного, редко топившегося камина, за продолговатым столиком на раскоряченных львиных лапах, под рык и хрип старинных часов, контрабандой привезенных из Отечества.

На столике, помимо газетки, валялись славянские журналы в тусклых обложках, стояла фаянсовая кружка с остатками чаю и начатая жестяная банка печенья. Крошки и сигаретный пепел густо покрывали как столик, так и ворсистый алый ковер.

– Да пошутил я, не дергайтесь. Просто я думал, что вы у себя. Чем так пахнет в доме? Горелым луком? Что вы успели вычитать в этой газетке?

– Обычный вздор, - сказал Коган.
– только про войну в Пактии стали писать чуть побольше.

– И за каким чертом они туда полезли, - зевнул Хозяин, - никогда не пойму. И как вы можете читать всю их белиберду про домны и посевные кампании. Хотите выпить? Держите. Да не так, дорогой вы мой, имейте почтение к благородному напитку. Вот-вот. Ваше здоровье, любимец муз и граций. Видео смотрели? Зря, у нас, ей-Богу, неплохая коллекция. Сочинили что-нибудь?

– Нет.

– Торчите сутками в своей мансарде, воздухом не дышите, прокурили весь дом. Может, устроить вас на службу?

– У меня есть работа на лето, - сказал Коган.

– Могу себе представить.

– Серьезно. Настоящая работа. В летней славянской школе на Зеленых Холмах нужен поэт, чтобы читать лекции и вести рукописный журнал. Две с лишним тысячи долларов за семь недель, на всем готовом. Комнату отдельную дают, даже с кухней. Я прямо отсюда и поеду.

– Школа в Северопольске?
– Хозяин присвистнул.
– Что ж, поздравляю вас. Замечательное место. У меня в этом городке когда-то жила добрая приятельница... да и в школе я многих знаю... Хотите, доставлю вас на автомобиле? Что на автобус тратиться. Кстати, я хотел вас сегодня взять поужинать.

– Сюзанна просила ее позвать, когда вы вернетесь, - сказал Коган, - Она ужин приготовила.

– Что?
– изумился Хозяин.
– Это ваше общество ее настолько преобразило?

– Ты не поймешь, - донесся с лестницы голос Сюзанны.

– Куда мне, в самом деле. Я личность приземленная, чуждая духовных высот и моральных мучений. Между прочим, господа, сегодня я подписал сделку на сорок шесть тысяч. Чистой прибыли. Коган, хотите, подарю вам автомобиль? Не такой шикарный, как мой собственный, но на полном ходу? Ах, я забыл, у вас, избранник Аполлона, водительских прав нет. А ты, Сюзанна? Хочешь автомобиль? Или вам хватит одного на двоих?

– Мы с Сюзанной идейные враги, - попытался отшутиться Коган.
– Я, несмотря на возраст, остаюсь идеалистом, им и умру. Вы чистой воды прагматик, хотя и не без полета. А она...

– Заурядная истеричка, - повторила с лестницы Сюзанна слова Елизаветы, сказанные в свое время в большой запальчивости, - которая отказывается пойти к доктору, потому что ей нравится терзать окружающих своими воображаемыми страданиями. Впрочем, у меня и окружающих-то больше нет. Только вот этот стихоплет, да еще один, гниющий в своей норе на Плато за сочинением писем этой бедной дуре, которая...

– Сюзанна, - укоризненно сказал Коган, - что вы так разволновались? Вы же не просто так суетились на кухне? Спускайтесь к нам, не стойте на этой лестнице, как проповедник. Вы меня весь день голодом морили, - он улыбнулся.

– Правда, спускайся, - пробурчал Хозяин, отвернувшись от Когана, который, кажется, начинал приобретать не слишком приличную в семейном доме власть над Сюзанной.

Трапеза - вещь тонкая. Не хлебом единым, сказано, но иной раз основательная проза доброго застолья скрепляет людей прочней и быстрее любой поэзии на пустой желудок. С врагами не преломляют хлеба, запах семейного обеда и бульканье какого-нибудь кипящего супа способны успокоить самую мятежную душу. И се, уже улыбается Хозяин, терзая ножом подгоревшее мясо, и журит Когана за плебейскую привычку пить коллекционное вино, не смакуя, и даже Сюзанна выглядит - ну, не скажу счастливой, но умиротворенной.

А перед отходом ко сну, в неуютной гулкой гостиной она утешала своего постояльца, по-сиротски ерзавшего на краешке кресла. До новогалльского отделения Всемирного Союза Поэтов он так и не дозвонился.

"Там что-то говорят непонятное", - он все жалобнее вертел в руках алую телефонную трубку.

"Слышу, - захохотал Хозяин.
– Компьютер автоответчик сообщает, что номер отключен. Как же фамилия вашего приятеля?"

"Телефон я наизусть помню, - Коган сглотнул слюну.
– А фамилию потерял. Не понимаю, в чем дело. Я же по этому номеру из Нового Амстердама звонил. Буквально на днях."