Почему богатые районы всегда на западе, размышлял он. Или само понятие востока чем-то ущербно? С чего бы это? Разве не на востоке восходит солнце? Ну хорошо, кочевники приходили разорять европейские города с востока и с севера, но здесь ведь наоборот - с запада приходили индейцы. Уборка снега — скверное занятие для редактора, но (он вспомнил стопку бумаги и стопку конвертов у зачехленной пишущей машинки) редактировать в Аркадии нечего, тем более на славянском. И в то же самое время - немало есть способов зарабатывать на жизнь в городе, и коли ты флейтист или скрипач - кто мешает установить складной пюпитр с нотами на станции метро, под разрешающим синим знаком с изображением лиры, раскрыть футляр от инструмента у ног, благодарно кивать кидающим монетки прохожим. И, наслушавшись твоей музыки, какой-нибудь лишенный слуха оборванец тоже притащится к станции метро с губной гармошкой - притопывать в такт, превращать пахнущее славным разливным пивом дыхание в подобие разухабистой мелодии. Маленький никелевый гривенник тихо звякнул в бейсбольной шапочке - и пьяница, став на колени в тающий снег, принялся раскладывать добычу в серебряные и медные кучки.

Гость, слегка задыхаясь, уже топал в гору. В приемном покое больницы он до последней запятой изучил выпуск двух славянских газет - одной из Столицы, другой из Нового Амстердама. Согласно первой, в Отечестве под мудрым руководством единственной партии продолжали валить лес, добывать бурый уголь, изготовлять металлорежущие станки с программным управлением, будто три месяца тому назад оно не лишилось одного - пускай и не лучшего - из своих граждан. Новоамстердамская газета, напротив, неистово клеймила режим, который в Отечестве распоряжался борьбой за мир, лесоповалом и станкостроением. В углу третьей страницы, меж некрологов с трогательными размытыми фотографиями провинциальных ассирийцев притулилось невесть почему напечатанное стихотворение Когана.

Растрачены тусклые звуки - копеечный твой капитал. Лишь воздух - заплечный, безрукий - беспечно скользит по пятам. Соперник мой ласковый, друг ли преследовать взялся меня, где уличной музыки угли и ветер двуличного дня? Беги, подражая Орфею, ладонью прикрыв наготу, и сердца сберечь не умея от горечи медной во рту, - ты загнан, а может быть, изгнан, устал или умер давно, ты пробуешь без укоризны загробного неба вино - иные здесь царствуют трубы, иной у корней перегной - и тают прохладные губы бесплотной порошей ночной...

Для заумных стихов место нашлось, а вот вакансии редактора в газете, очевидно, не было. Впрочем, не было даже вакансии наборщика. Что ж - утешимся благолепием особнячков по обеим сторонам горбатой улицы, вишневым кирпичом, посеревшим от времени известняком фасадов, пальмами в горшках за высокими незамерзающими окнами. В несчастном Отечестве владельцы таких домов укрывались от народного негодования за бетонными заборами с колючей проволокой, а тут - пожалуйста, тут общество равных возможностей, думал он, справедливое, можно сказать, общество. Он сверился с адресом - искомый двухэтажный дом, утопающий в снегу, стоял, слава Богу, не на самой горе. Расчищенная в сугробах тропинка вела к дубовым дверям подъезда и к гаражу, а еще одна цепочка следов - к боковому входу. Он позвонил, услыхал торопливые шаги человека в шлепанцах за дверью, и, подняв привычно потупленные глаза, вдруг издал короткий звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдание.

– Здравствуйте, господин Редактор, - приветствовал его на чистейшем славянском языке человек с бородкой, в шлепанцах и снежно-белом махровом халате, - здравствуй, я не ждал тебя к восьми - или Аркадия уже отучила тебя опаздывать? Ну-ну, что ты!

Он затащил наемного разнорабочего с крыльца в прихожую, обнял, похлопал по спине, поцеловал в обе небритые щеки по очереди, потом - в губы. Погоди, погоди, не раздевайся, вскричал он, это же исторический момент, - в руках у него оказалась видеокамера, справа, слева, со скрипучей винтовой лестницы, навеки запечатлеть линялое кожаное пальтецо с дыркой под мышкой, ручейки талой воды с армейских ботинок, распухшую челюсть, идиотски-растерянные глаза, и даже - крупным планом - ненароком выкатившуюся слезу, и - еще более крупным планом - извлекаемую из бумажника затертую вырезку из газеты, издающейся на Новой Земле.

– Думаешь, я не знал?
– осклабился Хозяин.
– Думаешь, я не знал, дубина ты стоеросовая?

– Почему же не позвонил?

– Куда прикажешь звонить? На Новую землю? В Новую Колумбию? Или в твой пансион, где нет телефона? Мне только позавчера сказали, что ты в городе. Проще всего оказалось вызвать тебя убирать снег.

– Ты всегда любил театральные эффекты, - Гость впервые усмехнулся.
– А выпить у тебя есть, миллионер? И где Сюзанна?

– Не то чтобы я был совсем уж миллионер, а Сюзанна спит, - тут лучащийся взгляд Хозяина чуть потускнел.
– Она пока не знает, что ты здесь. Но почему же ты сам, поросенок бессовестный, мне не позвонил? Или гордость не позволяла? Выряжен ты, должен заметить, как сущий клоун, - жужжание видеокамеры смолкло, - тебе никто не рассказал, что кожаное пальто - символ постоянства и благосостояния в нашем отечестве, - это униформа небогатых переселенцев из Восточной Европы? А шапочка? А штаны? Ладно, ладно, я в этом разбираюсь, извини, лучше тебя. Ну-ка, снимай свои мокроступы и - в столовую, завтраком тебя накормлю.

– А домработницы у вас нет?

– Ушла, а новой за приемлемую цену пока не нашли. Труд в Аркадии дорог, любезный мой Гость, приходится кое-что делать по дому и самому. Нет, не на кухню, мой ангел - в столовую, вот сюда. Вот бар, налей себе, чего хочешь. Да открой шампанское, что ты глазеешь на него, как солдат на вошь? Не в этот бокал, в высокий. Мне не надо, спасибо, я через двадцать минут бегу на службу. Сока я с тобой выпью. Ну что? Ты рад меня видеть?

– Рад, - с усилием начал Гость, - но...

– Смущен? Дом, мебель, хрусталь? Что поделать, деньги в Аркадии валяются прямо на мостовой, надо только уметь их подобрать, - он скрылся на кухне и сразу вернулся с подносом, - давай-ка перекусим и я побегу. Все разговоры вечером. Хорош мой кофе? То-то же. Ручаюсь, что ты за все три месяца ни разу не брал в рот нормальной еды.

– Почему же, - озадаченно взглянул Гость, - я готовлю на плитке. Все такое же, как у тебя. В универсаме покупаю.

– Такое да не такое, - расхохотался Хозяин, - я в этих райских садах для простонародья покупаю только туалетную бумагу и стиральный порошок. Таких сосисок там не держат, как, впрочем, и хлеба, и сыра, и ветчины, и если ты немедленно не согласишься...