На посохе—сова...
вернуться

Мисурин Антон
Шрифт:

Владимир Любицкий

Две звезды

Недавно в зоопарке вышел спор. Не помнится уже, кто начал разговор, Но громче всех витийствовал Павлин: — Я птица царская! Я здесь такой один: И роду знатного, и среди птиц — звезда! Ко мне толпятся зрители всегда. Своим хвостом Что здесь, что на природе Я без труда фурор произвожу в народе! А ты, Орёл, чем славен-знаменит? Орёл молчит. А мудрая Сова Заметила: «Зачем Орлу слова? Ему невмочь на рукотворной ветке И в тесной клетке. Он птица вольная, полёт — его стихия. Пусть перьями бахвалятся другие! Павлина не унять: «Какая спесь! Уж если все мы оказались здесь, Былыми подвигами нечего хвалиться! Тут каждый на виду — И зверь, и птица. Меня, по-твоему, случайно любят тут: Зерном отборным кормят, стерегут И даже пёрышком обронённым гордятся? А на Орла когда ни посмотри — Не разберёшь, что у него внутри: Уставится куда-то в небосвод — И даже головы не повернёт в гордыне. А кто он ныне? И где его прославленный полёт?» Молчит Орёл. Но, завершая спор, Опять Сова вступила в разговор: «Да, в клетке мы равны. Былой полёт Для праздной для толпы — действительно не в счёт. Глаза ей застит красота, И кто одет по моде, Тому она и славу отдаёт. Но не суди, брат, обо всём народе Лишь с кончика ты своего хвоста! Взгляни-ка на Орла: какая сила В размахе крыльев и в орлином взоре! Ему подвластны горы, степи, море. Он, если уж взовьётся в небосвод, — Душа поёт! Ты на земле звезда И — в переносном смысле, А он — всегда, Причём, в природной выси! Вот почему идёт к нему народ, Любуясь не таким уж модным платьем, А гордой статью. И каждый хочет, чтоб гордиться сыном, Растить его Орлом, а не Павлином!»

Антон Мисурин

Под соловьиное аллегро

Переделкино

1.

И он, полив цветы герани, На ящик с линзой бросил взор: — Роман мой будет на экране! Ах, Зина, что мне этот вздор! Хула завхозов и прорабов Теперь мне вовсе не страшна! — По мне так выдумки арабов Ужасней… — молвила жена.

2.

— Ах, Зина, Зина дорогая, Какой я видел страшный сон! — Мне снилась смерть, но смерть другая,— Загадочно добавил он. — Ах, друг мой, я умру не дрогнув. Всего ужасней, что потом Меня мой будущий биограф Придушит жирным животом.

Шевченко в ссылке

Як понесе з України У синєє море… Казахстан, 1855
И снится сладкий сон Тарасу: Ревущий Днепр с родных полей Смывает вражескую расу — Уносит в море москалей. Жиды из Жмеринок и Винниц В нём тонут, как слепые псы. И всюду гордый украинец Смеётся в пышные усы. …В казарме грязь и бродит крыса. Он просыпается в слезах. И с чашкой смрадного кумыса Над ним склоняется казах.

1829

Когда в кровавом Тегеране Поэт от рук злодейских пал, Невозмутимые дворяне Метали банк, давали бал. Княгиня Марья Алексевна Сказала только: «Ай-ай-ай!» О свет! О чудище стозевно, Огромно, обло и лаяй!

Париж

Грязна убогая таверна, и подавальщица пьяна. Здесь пол прогнил, здесь пахнет скверно, И будет Франсуа, наверно, зарезан у того окна. Его любовь, его баллада, заплачет толстая Марго. Но время разума и лада грядёт — и чашку шоколада закажет здесь месье Гюго.

Комарово

Ещё вчера шуршали жутко Маруси чёрные в ночи. Теперь полна гостями Будка И не опасны стукачи. К ней ездит Фрост. С улыбкой кроткой Ей англичанка смотрит в рот. И резво бегает за водкой Четвёрка будущих сирот.

Оплошность

Проклятый город Кишинёв!..

А. С. П.
Имел Филипп Филиппыч Вигель К любви несчастливый талант. Он голым раз вошёл во флигель, Где жил с ним флигель-адъютант. А там лежит нагая дева. Тут Вигель понял, что он влип. И, на пути ломая древа, Бежал сконфуженный Филипп. Он нёсся, горестный любовник, Не в силах поглядеть назад. А вслед ему кричал садовник: «Но, Вигель, пощади мой сад!..»

Зима

Мураново, Тарханы, Спасское Укрыл невыносимый снег. Всё умерло и стало сказкою — Не вспоминай о нём вовек. Оставь напрасные иллюзии. Пей чашу горькую до дна. Ночная мгла на холмах Грузии Непоправимо холодна.

Exegi monumentum

И назовёт меня

всяк сущий в ней язык…

И гордый внук славян, местами Порастерявший прежний форс, И друг степей в буддистском храме, И финн, отбывший в Гельсингфорс, И, ныне водкой убиенный, Тунгус в посёлке и в тайге, И бард-грузинец вдохновенный — В стихах на дружеской ноге.

Безбожник

Под соловьиное аллегро Шеншин забылся. И во сне Коннозаводчик видит негра, Кричит и плачет: «Горе мне! А если бы я ездил в Лавру, Как наш неутомимый граф, Господь бы не позволил мавру Являться мне без всяких прав!»

Коктебель

Цикады пели до рассвета, Не нарушая тишины, В которой даже Мариэтта Могла бы — как ни странно это — Услышать слабый плеск волны. Волна черна была, как вакса. И раздавался голосок: — Прими же из сандалий Макса Пересыпаемый песок.