17 ноября. Я вернулся домой с работы, чувствуя, как колотится мое сердце. Два лестничных пролета я преодолел одним махом. В квартире стояла жуткая, оглушающая тишина. Я не посмел крикнуть, просто прошел в спальню. Вероники там не было. Зато на постели лежала скомканная газета, на одной из страниц которой бьющий в глаза заголовок кричал: «Открытие года. Новый ресторан Ярослава Непомнящего принимает первых посетителей». К заметке прилагалось фото, на котором был запечатлен сам виновник торжества собственной персоной в окружении друзей. Я кинул газету и бросился искать Веронику. Она оказалась в ванной. Свернувшись калачиком на полу, она лежала неподвижно, глядя стеклянным взглядом в пространство. Меня пронзила страшная мысль. Я кинулся к ней, готовый к самому худшему, но, к счастью, с ней было все в порядке, если не считать того, что ее веки опухли от слез. Рядом валялся банный халат. Вероника была совершенно нагой. «Ты знаешь, я рассматривала себя в зеркало, – сказала она, жалко улыбаясь. – Мне кажется, я стала выглядеть лучше». Она вдруг рассмеялась низким страшным смехом. «Ника! – крикнул я. – Ника, что с тобой?» – «Там газета, – сказала она. – В спальне. Ты должен это видеть!» – «Я уже видел, – сказал я. – Там что-то про ресторан Непомнящего». – «Ты невнимательно читал, – махнула рукой она. – Какое значение имеет еще один ресторан? Чепуха! Там написано: «Ярослав Непомнящий со своей спутницей». Понимаешь?» – «Мне плевать на его спутницу!» – «А мне нет, – грустно сказала она. – Ведь до всего этого его спутницей была я». – «Ты что, до сих пор его любишь? Ты же говорила, что он тебе безразличен?» – «А это так и есть, – подтвердила она, смахивая слезу с ресницы. – Мне просто жаль себя. Меня выбросили на задворки жизни. Я чувствую себя падалью». – «Не говори так! Я с тобой, и я люблю тебя!» – «Милый мальчик, – ответила она печально. – Скоро...» – «Что скоро?» – «Скоро я перестану тебя мучить». – «Прекрати! Ты не имеешь права так говорить. Обещай, что ты забудешь про Непомнящего». – «Обещаю». – «Обещай, что мы будем вместе», – упрямо говорил я, принимая клятву. «Пока смерть не разлучит нас...» – прошептала она и обвила мою шею руками...»

Это была последняя запись в дневнике подсудимого, – сказала Дубровская, закрывая тетрадь. – Восемнадцатого ноября Вероника Песецкая умерла. Мне больше нечего сказать.

Когда она закончила, в зале стояла тишина...

Присяжные совещались уже шесть часов, и с каждым часом надежды Дубровской на победу таяли. Если бы судьи народа восприняли ее защиту близко к сердцу, они не стали бы так долго размышлять. Они колебались, а это означало, что в их рядах нет единодушия и вердикт будет приниматься голосованием.

Елизавета нервно ходила по коридору взад-вперед, игнорируя насмешливое выражение лица пристава, который лениво развалился за своим дежурным столом на этаже. Конечно, можно было бы выйти на улицу и немного постоять на крыльце суда, подставляя лицо жаркому летнему солнышку. Но Лиза чувствовала, что ее держит здесь какая-то непреодолимая сила. Что-то сродни суеверию, засевшее прочно в глубинах сознания, не позволяло ей удалиться, словно от этого зависело сейчас окончательное решение присяжных. И опять взад-вперед по коридору. Лиза насчитала пятнадцать каменных плит. Она измерила их шагами. Раз, два – выщербина. Три, четыре – поворот на лестницу. Может, сосчитать ступеньки? Она готова была делать что угодно, только не сидеть на месте, тупо дожидаясь момента, когда пристав пригласит в зал.

Занятая своими мыслями, она с размаху налетела на какого-то мужчину в дорогих ботинках и сразу даже не поняла, что перед ней Непомнящий.

– Ох, простите! – проговорила она, делая шаг, чтобы его обойти. Но Ярослав, по всей видимости, был настроен на разговор и поэтому сделал шаг вместе с ней. Дубровская посмотрела на него изумленно.

– Елизавета Германовна, я прошу всего лишь уделить мне пару минут, – попросил он. – Это касается вашей речи...

– Да? – спросила Дубровская довольно высокомерно. Что хорошего ей может сказать бывший друг Вероники? Она была готова к нападкам. – Говорите.

– Я слушал вас, – проговорил он, глядя на нее немного застенчиво, что было на него не очень-то похоже. – Все было гладко, но у меня сложилось впечатление, что вы говорите о какой-то другой женщине, не о Веронике.

– Вот как? – холодно произнесла Лиза, не зная, как ей воспринимать такое заявление. По всей видимости, он хотел сказать, что ее защитительная речь не произвела на него впечатления. Ну что же, это вполне можно было от него ожидать.

– Вероника, с ваших слов, была мягкой, женственной, беззащитной. Даже у меня, человека, знавшего ее лично, появились сомнения. Может, я в ней что-то не разглядел? Вы были чертовски убедительны.

– Какой же была Вероника? – спросила Дубровская, в общем-то, не совсем понимая, куда клонит ее собеседник.

Выражение лица у Непомнящего сделалось каким-то странным. Похоже, он не мог подобрать слов.

– Видите ли, – начал он растерянно. – Я понимаю, что о мертвых дурно не говорят и все такое. Но как бы вам сказать... Вероника была очень сильной личностью. Ее трудно даже было назвать женщиной в известном нам смысле слова. Конечно, она была очень красива. Глаза, фигура, словом, обольстительница... Но в ее бесподобном теле крылась сила мужчины, а в изящной головке – холодный расчетливый разум. Она могла улыбаться, кокетничать, как любая женщина, и некоторые недалекие особи мужского пола принимали подобное поведение за чистую монету. Но Вероника никогда не делала ничего просто так. Она общалась с людьми исходя из того, насколько они могут оказаться ей полезными... В этом мы очень были похожи с ней, – произнес он, печально улыбаясь своим воспоминаниям. – Но теперь я узнаю, что она, оказывается, дарила подарки какой-то своей дочери, которую раньше и знать-то не желала. Потом эта ее странная любовь или привязанность к бестолковому врачу, который уж точно не мог пленить ее ни умом, ни красотой. Какие-то ужины при свечах, поцелуи на полу в ванной... Тьфу, глупость какая-то.

– Вы в это не верите?

– Если бы речь шла не о Веронике, то поверил бы. Но Песецкая, доведись ей выслушать весь этот бред, сама смеялась бы до слез.

Дубровскую задело, что ее речь назвали «бредом», хотя собеседник, по всему видно, не хотел ее обидеть. Он делился с ней своими воспоминаниями и не выглядел при этом заносчиво и гордо. Ярослав искренне недоумевал и просил адвоката разделить с ним его сомнения.

– Тем не менее все сказанное мной – правда. Нравится вам она или нет, – пожала плечами Дубровская. – Даже если мы отбросим эмоции и оставим голые факты. Песецкая и Бойко заключили брак. С чего Вероника решилась на такой шаг? В чем, по-вашему, был ее расчет?

Ярослав скривил губы.

– Этого-то я как раз не могу разгадать. У меня была мысль, не снабжал ли ее ваш герой наркотиками. Я имею в виду болеутоляющие средства. Он же врач.

– Что за чушь! – подавилась таким предположением Дубровская. – С чего вы это взяли? По делу проводилась судебно-медицинская экспертиза, и, если бы в теле Песецкой были обнаружены следы какого-то подозрительного вещества, мы бы об этом точно узнали.

Ей было неприятно осознавать, что она стоит сейчас рядом с человеком, который предал Веронику, и рассуждает с ним о том, снабжал ли Виталий свою жену наркотиками. Если бы Бойко мог видеть их вместе, а еще хуже – слышать, он вряд ли стал бы доверять адвокату свои дневники и мысли. Во всем этом было что-то тревожное, пугающее, словно дружок Вероники теребил сейчас какие-то потаенные струны ее души, которые уже давно звучали в унисон с мелодией подсудимого.