Он подождал, пока она не подошла к двери. Потом открыл дверь, почти вытолкнул Анну наружу и вышел следом за ней. Дверь в кабинет генерала закрылась.

Матсехар спросил с недоумением:

— Почему такая спешка?

— Анне нужно показаться человечьему доктору.

— Надеюсь, ничего серьезного?

В ситуации было что-то сюрреалистичное, если она правильно выбрала слово. Вежливый вопрос Матсехара! Такой воспитанный молодой человек! Чуть-чуть излишне мохнатый, может быть, и запрограммированный считать, что в насилии нет ничего дурного, но тем не менее, украшение любой компании. И так изысканно говорит по-английски!

— Нет, — ответила она, — ничего серьезного. — Но мне пора.

— Да-да, конечно.

Дверь в коридор открылась. Солдат там не оказалось. Одной проблемой меньше. Она вышла, Матсехар последовал за ней, а Ник остановился в дверях. Пройдя шагов пятьдесят, она оглянулась. Ник все еще стоял там, успев засунуть руки в карманы. Вид у него был немного тревожный.

Матсехар заговорил о своей переделке «Макбета». Он приближается к финалу. Все планы честолюбивой матери и ее сына терпят неудачу. Мать уже мертва, сделав выбор, но не достойно, не из благородства, а в безумии, чтобы спастись от сознания своей вины.

Ее кровожадный сын остался один разделываться с последствиями своих поступков. Он уже достиг предела отчаяния.

— Послушайте! — воскликнул Матсехар и продекламировал:

Медлительные завтра, завтра, завтра

Влачатся еле-еле день за днем

К черте последней данного нам срока,

И все вчера лишь освещали дурням

Их путь к могиле. Догорай свеча!

Жизнь — только тень, убогий лицедей,

Что пыжится на сцене час-другой

И сгинет без следов, как не был, повесть,

Рассказанная идиотом. В ней

Полно неистовства и громких криков,

Но смысла нет.

— Какой великолепный язык. Могу лишь надеяться, что мне удастся перевести этот монолог, как он того заслуживает. Одного у вас, человеков, не отнять — писать вы умеете! — Он перевел дух. — И должен признаться, мне нравится Макбет! Его мужество вне всяких сомнений. Он не сдается даже, когда достиг предела отчаяния. Вот что происходит с людьми, когда они пренебрегают достойным поведением. Макбету и его матери следовало бы принять старого короля, как положено, и с честью проводить его.

— Угу, — сказала Анна.

— Что-то случилось? — спросил Матсехар.

— Я не хочу говорить об этом.

Он помолчал, продолжая вести ее по незнакомым коридорам.

— У Ники неприятности? — спросил он наконец.

— Да.

— Какие?

— Этого я вам сказать не могу.

— Мне вернуться и узнать у него?

— Он не хочет навлекать на вас неприятности, — сказала Анна после паузы.

— Значит, что-то серьезное. Я вернусь, как только провожу вас.

Они подошли к лифту, поднялись на нем в невесомость и вошли в челнок под взглядами двух обслуживающих его хвархатов, которые стояли на полу, к которому прилипали их сандалии. Анна опустилась в кресло и застегнула ремни.

— До свидания, — сказал Матсехар. — Надеюсь, у вас все обойдется благополучно.

Он ушел. Анна услышала, как, скользнув, закрылась дверь.

Один из хвархатов сказал:

— Мэм Перес, мы должны вас предупредить, что летит еще один пассажир.

Я проверил, как Гварха. Он все еще был без сознания, и я встревожился. Ему пора было прийти в себя. Я начал бродить по комнате, стараясь не думать о будущем. Я знал, что выбора не сделаю. Такая возможность у меня была все время, пока я находился в тюрьме — более трех лет — и ни разу не показалась заманчивой даже слегка, хотя альтернативой были двенадцать комнатушек, в которых мне предстояло провести остаток жизни в обществе членов экипажа «Гонца Свободного Рынка». Словно круг дантовского ада, или пьеса как его там?.. Ну, французского философа.

— Ники! — произнес голос.

Матсехар! Он был в прихожей.

— Почему ты вернулся?

— Анна сказала, что не все в порядке.

— Она ошиблась. Она же плохо себя чувствует. Все прекрасно.

— Выйди сюда, — потребовал он. — Ты же знаешь, я люблю видеть тех, с кем разговариваю.

Черт! Это я знал, и знал также, что Матс бывает упрямее осла. И, не высказав всего, не уйдет.

— Сейчас, — сказал я, проверил Гварху и убедился, что он все еще без сознания, узлы затянуты крепко, а пульс у него ровный и хорошего наполнения.

Я вышел в прихожую очень быстро, чтобы Матс не успел заглянуть в кабинет.

Он стоял прямо, развернув плечи, и выражение у него было словно он спорил с актерами или музыкантами: угрюмая решимость в сочетании с непоколебимой уверенностью в своей правоте. Матс видит мир в разных оттенках серого, лишь иногда — пока пишет пьесу.

— Я тебе не верю. Я не знаток человеков, но Анна выглядела вполне здоровой, а лгуньей она мне не кажется.

Я-то лгун, как всем известно. Такая уж у меня репутация!