Ямбы
вернуться

Шенье Андре
Шрифт:

Пришел бы Анахарсис Кло,

А может, Кабанис, другой такой же гений —

Хотя б Грувель, не то Лакло.

Ну, а по мне, пускай надгробные тирады

Произнесет добряк Гарат.

Но после ты их всех низвергни в темень ада —

Долизывать Марату зад.

Да будет им земля легка в могильном мраке,

Под сенью гробовой доски:

Глядишь, тогда скорей отроют их собаки —

Растащат трупы на куски!

Гражданин Архилох Мастигофор

III

Я слышал — изменив холодному презренью, Разгорячились вы всерьез, Когда вам «Монитёр» дурацкое творенье Глупца Барера преподнес. Труды педанта вас вконец разволновали, А стыд и страх ввели во грех, И вы его при всех фракийцем обозвали, — Мол, перепортил женщин всех. К тому же говорят… Но я-то полагаю, Что честь, краса в глазах молвы Любым наветам вас всечасно подвергают… Однако, сказывают, вы Хоть шепотом, но все ж по адресу подонка К фигурам, истинно мужским, Добавили «подлец», «сутяжная душонка» И пару слов, подобных им. Вам это не к лицу. Пусть он таков, но все же… Не дело черни подражать. Забудьте их язык. Бесстыдство речи может Бесстыдство дела поддержать.

IV

Безвестность подлости казалась им укрытьем… · · · · · · · · · · · · · · · · · · Но колченогий слог карающей эподы Их неминуемо найдет. Ты, Парос — диамант, накрытый синим сводом, Слепящий зрак эгейских вод. В подземной тишине вершит Природа дело, Ее работе нет конца. Зато из недр твоих выходит мрамор белый Для кропотливого резца. А чтобы высший срам запечатлели строчки, Есть мрамор-ямб, есть сталь в пере. Так прокали его, готовь его к отточке! Сын Архилоха, встань, Андре! Не опускай свой лук — он устрашенье сброда. Пусть, унаследовав твой стих, Грядущие века, всесущая природа Заголосят при виде их: — У, свора подлецов! Чудовищ! Прокаженных, В пылу резни и грабежей Привыкших вымещать свой страх на слабых женах, Не умертвляющих мужей, На нежных сыновьях и на отцах несчастных, Уже бессильных их спасти, На братьях, чья вина — в усилиях напрасных От братьев муку отвести! Жизнь и у вас одна… всего одна, вампиры! И вы искупите лишь раз Страдания и прах, рыданья и руины — Всё, проклинающее вас!

V

Но вот они живут, а наша скорбь, владыка, К тебе в мольбах не прорвалась. И лишь поэт, о Бог, могучий в ратной силе, Пленен, предсмертно одинок, Приладив на стихи пылающие крылья Громов, что ты метнуть не смог, Откликнулся на зов достоинства и чести, Вверяя судьям сатаны Лжесудей, чьи суды — резня на лобном месте, Вина — в отсутствии вины. Дай мне, владыка, жизнь! Тогда-то эта свора Закрутится от стрел моих! И не укрыться им в безвестности позора: Я вижу, я лечу, я их уже настиг.

VI

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · На двадцати судах с едва прикрытым днищем — Чтоб выбить посреди реки — Тех пленников везли в цепях, в последнем сраме… И всех Луара приняла: Проконсулу Карье, под винными парами, По нраву скорые дела. Вот этих слизняков, приказчиков разбоя — Фукье, Дюма, как на подбор, — Где, что палач и вор, равны между собою Судья, присяжный, прокурор, — У, как я их хлестал, багровых от разгула, Когда, вином воспалены И похотью томясь, они сидят оснуло, Лоснятся, хвастают, пьяны, Сегодняшней резней и завтрашним разором, Перечисленьем подлых дел, И радуются им, и песни тянут хором! А для утехи потных тел — Лишь руку протянул, лишь губы захотели — Красотки вмиг разгонят хмель: Поверженных забыв, они из их постели К убийцам прыгают в постель. Продажный этот пол слепит приманка славы. Он — победителю вприклад. Все, кто б ни победил, у женщин вечно правы: На шее палачей висят, В ответ на поцелуй губами ищут губы. Сегодня наглая рука Уже не встретит здесь ей недоступных юбок, Стальной булавки у соска. Раскаяние — ад, где ищут искупленья. Но тут не каются, а пьют. Ночами крепко спят, не зная сожаленья, И снова кровь наутро льют. Неужто же воспеть кому-нибудь под силу То, чем бахвалится бандит? Они смердят, скоты: копье, что их пронзило, Само, тлетворное, смердит.

VII

Когда войдет баран в пещерный сумрак бойни И поглотит его проем — Отара, пастухи, последний пес конвойный Уже не думают о нем. Мальчишки, что за ним, гоняясь, ликовали, Красоток разноцветный рой — Они его вчера умильно целовали, Украсив пестрой мишурой, — Не вспомнят про него, когда мягка котлета. Что в бездне помощи искать? Мне ясен мой удел. Не надо ждать ответа. Пора к забвенью привыкать. Как тысячу других, отрезанных от мира, Назавтра, стадо поделя, Разделают меня и выкинут для пира Клыкам народа-короля. А что могли друзья? Рукой родной и близкой, Мой истомленный дух леча, В решетку передать случайную записку Да золотой для палача… Живущий должен жить. Не мучайтесь виною. Живите счастливы, друзья. Вам вовсе ни к чему спешить вослед за мною. В другие времена и я Отвел бы, верно, взгляд от страждущих в неволе, Не замечая скорбных глаз. Сегодня мой черед кричать от этой боли, Да будет жизнь светла для вас.

VIII

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · Живем и мы. А что ж. Наверно, так и надо. Едим и спим в последний час. Покуда смерть-пастух выгуливает стадо, Пока топор не выбрал нас, Тут сплетничают, пьют, мужьям очки втирают, Ревнуют, пакости творят, За картами сидят и юбки задирают, Кропают вирши и острят. Вон кто-то шар надул: он прыгает, летучий, Набитый ветром, без помех, Как речи семисот пошлейших недоучек — Меж них Барер ученей всех, А рядом мельтешат, острят и колобродят Политиканы, болтуны. Но заскрипела дверь — и на порог выходит, Среди внезапной тишины, Казенный поставщик кормов для тигров-судей… Чье нынче выпало число? Кто ляжет под топор? И леденеют груди… И облегченно: пронесло! Бесчувственный глупец, тебе — назавтра срок! · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

IX

Погас последний луч, пора заснуть зефиру. Прекрасный день вот-вот умрет. Присев на эшафот, настраиваю лиру. Наверно, скоро мой черед. Едва успеет час эмалью циферблата С привычным звоном пропорхнуть, За шестьдесят шагов, которым нет возврата, Проделав свой недолгий путь, Как непробудный сон смежит мои ресницы, И прежде чем вот этот стих В законченной строфе с другим соединится, Наступит мой последний миг: Войдет вербовщик душ, посланец смерти скорой. Под гоготанье солдатни Он выкликнет меня в потемках коридора, Где я отмериваю дни, Оттачивая строк карающие пики — Коплю бессильные слова, — И рифма на губах затихнет в полувскрике, Запястья стиснет бечева. Через толпу друзей по тесноте прохода Проволокут меня силком. Я был одним из них до страшного прихода, Но я им больше не знаком. Что ж, я пожил свое. Свобода побуждений, Мужская честь и прямота, Святые образцы ушедших поколений, Блаженства робкая мечта, Фемиды грозный лик над кровью преступленья, Высокой жалости урок, Деянья старины, не знающие тленья, Горячность дружественных строк — Их в мире больше нет! На что мне жить на свете, Где верховодят ложь и страх? О трусы, только мы одни за все в ответе! Прощай, земля! Прими мой прах. Довольно мешкать, смерть! Утишь мои мученья. Ты впрямь, душа, погребена Под грузом бед? Но жить — такое наслажденье! И жизнь моя еще нужна. Кто честен — тот, судьбой гоним несправедливо, Уже готовый в землю лечь, Не опускает глаз, и так же горделива Его бестрепетная речь. Но если не дано изменчивой судьбою Мечом потешиться в бою — Чернила под рукой, а боль всегда со мною. Из них оружие скую! И если, Правота, ни помышленьем тайным, Ни просто словом невпопад, Ни жестом, ни хотя б сомнением случайным Перед тобой не виноват, И если жжет тебя больнее всякой боли Тысячеустая хвала Деяньям подлецов, ревнителей неволи, — Спаси меня! В разгуле зла Я мститель твой, я длань, разящая громами! Уйти, не отстреляв колчан, Не растоптав в грязи, в стыду, в позоре, в сраме Мерзавцев, сеющих обман, — Кладбищенских червей, дорвавшихся до тела Несчастной Франции? Сюда, Мое перо, мой крик, мой гнев — пора, за дело! Когда б не вы — что я тогда? Вы жаркая смола, питающая пламя, Хоть факел выгорел до дна. Я в муках, но живу, я неразлучен с вами. Надежды мощная волна Меня несет. Без вас и жизнь — одна отрава: Тоски ощеренная пасть, Соратники в ярме, палаческая слава Лжеца, палаческая власть, Достойных нищета, изгнанников могилы, Закона пакостная ложь… И в этом жить?! Ну нет! Всегда достанет силы Всадить в себя кинжал! Так что ж? Неужто никого — почтить хотя бы словом Полегших жертвами резни И осушить глаза их сыновьям и вдовам, Чтоб окровавленные дни Пугали палачей упорством возвращенья, Как неизбытая вина, Чтоб их нашла в аду трехвостка отомщенья, Уже для них припасена? Чтоб плюнуть им в лицо, мученье их смакуя?.. Смерть, не стучись! Я отопру. Страдай, гневись, душа, отмщения взыскуя! Плачь, Доблесть, если я умру.