Сэм содрогнулся; это был первый признак воздействия холода.

— Мне пора, — сказал он. — Время вышло.

— До свиданья, Сэм.

— Пока, Бек.

Сэм кивнул мне, и я нажала кнопку отбоя.

Секунду он сидел неподвижно, моргая. Потом стряхнул все одеяла и куртки, чтобы освободить руки, и обнял меня изо всех сил. Я чувствовала, как он дрожит, уткнувшись лицом в мои волосы.

— Не уходи, Сэм, — попросила я, сама понимая всю бесполезность этой просьбы.

Сэм обхватил мое лицо ладонями и заглянул мне в глаза. Его глаза были желтыми, печальными, волчьими, моими.

— Они не изменяются. Помни об этом, когда будешь смотреть на меня. Помни, что это я. Пожалуйста.

«Прошу тебя, не уходи».

Сэм отпустил меня и раскинул руки, одной вцепившись в приборную панель, а другой — в спинку сиденья. Он склонил голову, и у меня на глазах по его плечам пробежала волна дрожи. Я смотрела на безмолвную агонию превращения, пока негромкий душераздирающий вскрик не сказал мне, что он утратил свою человеческую суть.

погружаюсь в зыбкую тьму

руки к тебе тяну

ледяная тоска меня поглощает

хрупкая эта любовь

просто способ

сказать

прощай

Когда приехали парамедики, я сидела, сжавшись в комочек на пассажирском сиденье под ворохом курток и закрыв лицо руками.

— Мисс, как вы себя чувствуете?

Я ничего не ответила, лишь положила руки на колени и стала смотреть на пальцы, залитые слезами вперемешку с кровью.

— Мисс, вы одна?

Я кивнула.

Я следил за ней, как следил всегда.

Мысли были смутные и трудноуловимые, слабые запахи, принесенные ледяным ветром откуда-то из далекого далека.

Она сидела на опушке леса у качелей, сжавшись в комочек, пока от холода ее не начинало трясти, но и тогда она не уходила. Я долго не мог понять, что она делает.

Я следил за ней. Мне хотелось подойти к ней, хотя инстинкты восставали против этого. Эта тяга породила мысль, а та, в свою очередь, воскресила воспоминание о золотом лесе, о днях, проплывающих мимо меня и осыпающихся наземь, о днях, смятым ворохом устилающих землю.

Тогда-то я понял, что она делает на опушке, съежившись и дрожа от лютого холода. Она ждала — ждала, чтобы холод преобразил ее. Наверное, тот незнакомый запах, который я улавливал, был запах надежды.

Она надеялась, что изменится, и я надеялся, что изменюсь; мы оба стремились к тому, что было для нас недостижимо.

В конце концов двор накрыли сумерки, и тени стали удлиняться, выползать из леса, пока не заполонили весь мир.

Я следил за ней.

Дверь открылась. Я попятился во тьму. Из дома вышел мужчина и заставил девушку подняться с земли. Свет из дома отразился от замерзших дорожек на ее щеках.

Я следил за ней. Без нее смутные мысли расползлись. Когда она исчезла в доме, осталась только тоска.

Хуже всего был их вой.

Дни были кошмаром, но по ночам мне было еще тяжелее; днем я лишь апатично готовилась каким-то образом пережить еще одну ночь, наполненную их голосами. Я лежала в постели в обнимку с его подушкой, пока его запах не выветрился до последней капли. Я спала в его кресле в папином кабинете, пока оно не приняло мою форму вместо его. Я бродила по дому босиком, раздираемая горем, которое ни с кем не могла разделить.

Единственный человек, с которым я могла поделиться, Оливия, не отвечала на телефонные звонки, а моя машина — машина, о которой мне невыносимо было даже думать, — превратилась в никчемную груду металлолома.

Поэтому я сидела дома одна, час тянулся за часом, а за окном темнели неизменные голые деревья Пограничного леса.

Самой кошмарной была ночь, когда я услышала его вой. Первыми, как и в предыдущие три ночи, начали другие. Я съежилась в кожаном кресле в папином кабинете, уткнулась в последнюю оставшуюся у меня футболку, пахнувшую Сэмом, и стала уговаривать себя, что это всего лишь запись волчьего воя, а не настоящие волки. Не настоящие люди. А потом, впервые за все время после аварии, я услышала, как в волчий хор вплелся его голос.

Мое сердце рвалось на части, потому что я слышала его голос. Голоса остальных волков сплетались в протяжную песнь, нежную и скорбную, но я слышала одного лишь Сэма. Его голос дрожал, то возвышаясь, то мучительно затихая.

Я долго слушала этот вой. Я молилась, чтобы они перестали, чтобы оставили меня в покое, но в то же самое время отчаянно боялась, что они умолкнут. Когда затихли голоса остальных, Сэм еще долго продолжал выть, негромко и протяжно.

Когда он наконец умолк, ночь показалась мне мертвой.