Шрифт:
– И что? Что там, в верней точке?
– А что угодно. Там можно всё.
– Знаете, я в общем-то так и думала.
Мы уже держали в руках бокалы, заполненные до краёв напитком цвета крови, очень хорошо сочетавшимся с розами, замершими в вазе между нашими поднятыми руками
– За нашу даму и наш успех!
– За успех нашей дамы!
– За наш общий, ладно? За наш общий успех. За успех трёх, как минимум, объективных реальностей.
– Реальность одна! Но на троих.
– Да на троих. Это по-нашему, по-русски. Когда на троих.
– Давайте всё-таки выпьем.
– Да на троих.
Мы прикончили эти обе бутылки так быстро, что не успели за время их распития придумать ничего путного, а, следовательно, требовалось повторить. Потому как мы чувствовали, что в данном напитке вполне может быть обнаружен требуемый толчок, чтобы разбудить рыбу. Было решено, что Сеймон попытается ещё раз перечитать весь сотворённый нами бред о Распутине в одиночестве. На всякий случай. Там могли затесаться мысли. А мы с Олафом сходим и купим.
Как ни странно, дождя не было, ветра тоже. По-крайней мере, я ещё не Дану. Правда, я иду куда-то рядом с Олафом, а Сеймон, всё ещё живой, сидит у меня дома под фотографией рыбы-латимерии и читает текст о Распутине. Такова объективная реальность на данный момент.
– Вы прекрасны в этом платье.
– Что?
– Вы очень красивы. Вам идёт это платье.
– Это откуда? Это чья реплика?
– Это не реплика. Это я набрался смелости вместе с вашим вином. Этот цвет платья и ваших волос. У вас не совсем славянская внешность, хотя и очень…
– Вообще–то во мне течёт цыганская кровь, насколько я знакома со своей родословной. И, знаете, как не странно, есть примесь ирландской.
– Правда? Я тоже ирландец наполовину.
– Простите, а Сеймон вам не брат?
– Нет, что вы. Он – датчанин. Мы просто очень давно знакомы. Так давно, что….
– Что кажется, не первую жизнь.
– Да, именно так.
– Как знать.
– То есть. Вы тоже верите в бессмертие души? Как христианка? Или как верили кельты?
– Я не знаю. Если честно, я вообще плохо разбираюсь в этих вопросах. Возможно, прав Сеймон. Мы все чья-то, кем-то созданная, кому-то приснившаяся объективная реальность. И сейчас не двадцать первый век вовсе, а какое-то время середины девонского периода.
– Дальше.
– Что дальше?
– Пожалуйста, продолжайте.
– Ладно. Представьте, земля, то есть суша, ещё пуста. Только стали появляться первые растения, а в океане царят… рыбы. Огромные и прекрасные кистепёрые рыбы, которые тоже созданы по образу и подобию. И вот одной рыбе, одной влюблённой рыбе…
– Влюблённой?
– Конечно, ведь требуется толчок. Она и не осознаёт до конца своей любви, только ощущает. Ведь, если осознает…
– Потеряет цель, нет, потенциал, потому что приобретет ориентир.
– Наверное. И всю свою силу отдаст любимому или просто истратит на обычное материальное чувство.
– Грустно.
– Ещё бы. Но она спит и во сне…. Она же переполнена этой энергией. Она творит, она создаёт вокруг себя миры и населяет их.
– Наш мир – это мир, созданный кистепёрой рыбой?
– Мой мир. Вы слышали о тотемах? Я думаю это всё – творцы.
– Тотемы?
– Ну, да. Гигантская черепаха видела сны про индейцев, вомбат про австралийских аборигенов, огромным серым псам или волкам снились славяне с ирландцами, а мы разнокровки – плоды творчества рыб и ракообразных или головоногих моллюсков.
– Почему головоногих?
– Ну, они самые умные.
– А? И, стало быть, имеет место огромное количество соприкасающихся, переплетающихся миров….
– Ну, да. А человек – венец творения, раз уж ему так хочется. Правда, мы уже насочиняли, как минимум богов и инопланетян. Вот такая вот теория тотемной эволюции.
– А в начале всего?
– Бог. Законы Гегеля. Всё развивается по спирали. Бог – творения – боги…
– А дальше?
– Возможно, опять Бог, отрицающий самого себя. Вот вам и постулат о конце света.
Очевидно, нестарая ещё, то есть в возрасте требуемой привлекательности, женщина в маленьком чёрном платье, рассуждающая о философии Гегеля посредине Невского проспекта тёплой белой ночью выглядит весьма сексуально. И никакие разговоры, рамки приличия и европейского воспитания не в состоянии помешать древним инстинктам, творить свои ритуалы, опять же во сне отнюдь нечеловеческом. Но я почувствовала тишину вокруг себя, исходящую со стороны Олафа, настолько звенящую, что мне показалось мимо моего лица пролетел залп стрел распоясавшегося Амура. Ирландец смотрел на меня, а я думала: « Правда ли реальный мужик, не актёр, играющий страсть, способен на такое красноречие во взгляде или кто–то, в данном случае я, сочиняет очередную крепкую интрижку».