– Тень, – прошептала я. – Пожалуйста, поешь. Он покачал головой.

– Пожалуйста, – просила я. – Ради нас.

У него подобрело лицо.

– Ладно, Анна.

Он позволил мне накормить его.

Наверное, он был ужасно голоден после трех дней без еды и питья, однако ел очень медленно, каждый кусочек запивал водой, и половину принесенного ему оставил на тарелке. Я была уверена, что в нем говорит гордость, его ничем не прошибаемая гордость, которая была такой же неотъемлемой его частью, как и цвет кожи. И он скорее умер бы от голода, чем показал Джошуа и солдатам, как он голоден.

– Анна, как ты? – спросил он на языке шайенов и застонал от боли, когда один из солдат неожиданно ударил его в спину прикладом.

– Говори по-английски, краснокожий! – потребовал он и угрожающе занес над ним ружье на случай, если он не исполнит приказание.

Холодная ярость появилась в глазах Тени, но, прежде чем он успел что-то сказать или сделать, я торопливо встала между ним и солдатом.

Тень кивнул с непроницаемым видом, но тут к нам подошел Джошуа и дальнейший разговор стал невозможным. Презрительно глядя на Тень, Джошуа настойчиво предложил мне сесть с ним возле очага, а когда я не выразила никакого желания покинуть Тень, он по-хозяйски взял меня под руку и увел чуть ли не насильно.

На другое утро я долго стояла возле свежего холмика, под которым лежал мой сын. Со слезами на глазах я простилась с ним, едва удержавшись, чтобы не броситься на могилу и не зарыдать во весь голос, как это делают женщины племени шайенов. Когда-то я сочла дикостью, что они рвали на себе волосы и царапали в кровь кожу, давая волю своему горю, зато теперь я понимала их как никогда. Физическая боль, наверное, немного смягчила бы боль в сердце.

В нескольких ярдах от меня сидел на земле Тень, охраняемый двумя солдатами. Ни одной минуты мне не удалось побыть с ним наедине с тех пор, как мы потеряли нашего ребенка, поговорить с ним без свидетелей, услышать вновь слова любви и надежды на лучшее будущее. Я искала на его лице хоть что-то, но он сделал «индейское лицо» и проникнуть за него я не смогла.

Через пять дней после того как умер мой ребенок, я уже достаточно оправилась, чтобы ехать. Джошуа был сама нежность и забота. Он буквально не оставлял меня с моим милым Солнышком ни на минуту, сделал мне что-то вроде кресла, в котором я могла лежать и греться под теплыми лучами начавшего пригревать солнца, наблюдая из-под прикрытых ресниц, как солдаты собирают пожитки и седлают своих лошадей.

Рано утром они много спорили, как им поделить вещи Тени.

– Военные трофеи, – смеялись они.

Я, правда, не находила в этом ничего смешного.

Ружье Тени досталось молодому солдату, у которого все лицо было покрыто веснушками, а нож – сержанту со впалыми щеками. Как я ни протестовала, заветный мешочек Тени перешел в руки ветерана, который, едва взглянув на его содержимое, все вытряхнул и заполнил мешочек табаком. Я не удивилась, когда Джош решил оставить великолепный боевой головной убор Тени себе.

Красным Ветром завладел капрал Гопкинс, который как раз седлал его, а конь всеми силами выражал свое недовольство. Всегда послушный, если только рядом не было соперника, Красный Ветер отказывался подчиняться новому хозяину. Он прядал ушами, скалился, фыркал и все время переступал ногами, не желая ни секунды постоять спокойно.

Вконец разозлившись, Гопкинс позвал на помощь еще двух солдат, которые позорно бежали от копыт и зубов Красного Ветра. Минут пятнадцать Гопкинс не мог забраться в седло, а когда наконец забрался, то просидел в нем недолго.

Рожденный и воспитанный у индейцев, Красный Ветер не знал седла и узды. Ничего удивительного, что он повел себя как дикий конь, вставал на дыбы и изо всех сил старался скинуть всадника. Солдаты развлекались этим незапланированным родео. Красный Ветер заржал от боли, когда Гопкинс ткнул ему шпорами в бока, и видно было, что его переполняет ярость от этого нового унижения. Но Гопкинс его не щадил. Вскоре все бока у Красного Ветра были в крови, и он, дрожа, опустил гордую голову.

Солдаты криками приветствовали Гопкинса, поздравляя его с победой, а он улыбался им и все еще улыбался, когда Красный Ветер неожиданно встал на дыбы и сбросил его.

– Ох, черт!

Однако Гопкинс успел высвободить ноги из стремян и откатиться в сторону прежде, чем Красный Ветер рухнул на землю всей своей тяжестью.

Человек и конь одновременно вскочили на ноги. Прижав уши и оскалив зубы, Красный Ветер бросился на Гопкинса, и любой бы на его месте испугался, но Гопкинс стоял, будто врос в землю. Он вытащил револьвер и выстрелил разъяренному животному прямо в лоб. Красный Ветер упал, дернулся один раз и затих.

– Проклятый индеец! – пробормотал Гопкинс и отвернулся.

Тень бесстрастно глядел на окровавленный труп своего коня. А ведь они всегда были вместе. Где Тень, там неподалеку Красный Ветер. Я вспомнила, как Тень рассказывал мне, сколько сил и времени надо потратить, чтобы воспитать настоящего боевого коня, и словно вновь видела гордость и любовь в его глазах, как тогда, когда он рассказывал мне о своем чудесном спасении благодаря Красному Ветру. Это случилось в бою, и он был ранен, поэтому не мог ничего приказать коню.