Когда Мусин-Пушкин прочитал пасквиль в «Сыне отечества», то пришел в ярость и немедленно обратился к министру народного просвещения Уварову, сменившему Шишкова.

«В 41-й книжке «Сына отечества» помещена критика на сочинение г. Лобачевского.

Не касаясь достоинства самого сочинения, которое может и должно быть разбираемо, как и всякое другое, мне кажется, однако, что г. рецензент не должен был касаться личностей; то ставить сочинителя ниже приходского учителя, то называть сочинение его сатирою на геометрию и пр…

Нет ли здесь другой, скрытой цели? Унизить ученого, более двадцати лет служащего с честию, обнародовавшего много весьма хороших учебников и занимающего с пользой для университета восьмой год почетную и многотрудную обязанность…»

Но Уваров вовсе не намерен ссориться с Булгариным и Гречем. Это был тот самый Уваров, который сделал своим девизом слова: «Самодержавие, православие, народность». Ссориться с Мусиным-Пушкиным ему тоже не хочется. «На вышеупомянутые выражения обратил я внимание цензуры и приказал издателю журнала поместить в оном возражения на критику, какие сделает сочинитель Геометрии». Однако опровержение Лобачевского так и не было опубликовано.

В 1835 году по инициативе Лобачевского начинают выходить «Ученые записки Казанского университета». Здесь в первом же томе Николай Иванович печатает свою «Воображаемую геометрию» и ответ критикам из «Сына отечества». «В № 14 журнала «Сын отечества» 1834 года напечатана критика, весьма оскорбительная для меня и, надеюсь, совершенно несправедливая. Рецензент основал свой отзыв на том только, что он моей теории не понял и почитает ее ошибочной, потому что в примерах встречает один нелепый интеграл. Впрочем, такого интеграла не нахожу я в моем сочинении. В ноябре месяце прошедшего года послал я к издателю ответ, который, однако ж, не знаю почему, до сих пор, в продолжение пяти месяцев, еще не напечатан».

На университетском дворе после строительства остались каменные плиты; они улеглись здесь на века. Одна из плит треснула: в щель высунулся нежно-зеленый росток. Это он, такой беззащитный на вид, расколол многопудовую плиту и полез, полез вверх, к солнцу…

— Воображаемая геометрия… — сказал ректор и устало улыбнулся.

Он верил.

Семья и есть вечное дерево. Дети — зеленые ветви, отростки. Ньютон в своем ученом эгоизме прожил жизнь холостяком. Он не знал отцовской любви, семейных забот. Предметом его необузданной страсти была наука, и только наука. «Я не знаю, чем кажусь миру, — говорил он. — Но самому себе я кажусь похожим на ребенка, играющего на берегу моря и радующегося, когда ему удалось найти цветной камешек или более других цветную раковину, тогда как великий океан истины расстилается перед ним по-прежнему неисследованный». Таким большим беззаботным ребенком он остался до конца. Он ни за что не отвечал, кроме своих теорий. Служебная лямка не давила ему на плечи, его не затягивали в чиновничий мундир. Лишь единственный раз в жизни он появился в шитом галуном профессорском мундире — и то, когда пришлось выступать кандидатом в парламенте. Он никогда не носил очков, а первый зуб потерял в восемьдесят пять лет. Больше всего он пекся о своем здоровье и последние сорок лет провел в праздности, не дав миру ничего. Он мог позволить себе чудовищную рассеянность. Рассказывают: друг Ньютона, не застав хозяина дома, съел его обед. Вернувшись домой, Ньютон заметил обглоданные кости и воскликнул: «Однако, как мы философы рассеянны: оказывается, я уже пообедал!» О нем говорили: «Превосходивший умом человеческий род».

Скажут ли так о Лобачевском? Ведь основным делом жизни — научными трудами — ему приходится заниматься урывками.

Он по-прежнему ведет преподавание по трем-четырем кафедрам. Тут и статика, и динамика, и интегральное и вариационное исчисления, и гидростатика, и гидравлика, опытная и теоретическая физика. Издает «Ученые записки», возглавляет строительный комитет. Мусин-Пушкин вытребовал-таки деньги на строительство. Началась строительная эпопея: возведение клиники, новой библиотеки, анатомического театра, химической лаборатории, новой обсерватории. Планы и архитектура всецело принадлежат Лобачевскому, так как архитектор Коринфский особой фантазией не отличается. Мусин-Пушкин любит блеск, роскошь и средств не жалеет. Химическая лаборатория, химический и физический кабинеты должны сверкать. Шкафы, витрины — из красного дерева. Глянец, лоск, чистота. Попечитель сам каждое воскресенье после обедни проверяет порядок в университете, безукоризненно белым платочком проводит по паркету, по стеклам. Библиотечная зала должна быть самой красивой в России. Университет должен стать самым великолепным в империи…

Очень часто Николай Иванович разъезжает по губернии, проверяет, как ведется обучение в гимназиях и училищах. Случаются любопытные встречи. В Симбирской гимназии познакомился с бывшим адъютантом генералиссимуса Суворова Александром Алексеевичем Столыпиным, родственником поэта Лермонтова. Столыпин значился почетным смотрителем гимназии.

— Вы видели Чертов мост? — спросил Николай Иванович.

— Не только видел, но и связывал подрубленные французами сваи. Недаром «Урзернской дырой» то место прозвали! Мы с Александром Васильевичем, вот как с вами…

Значит, у Чертова моста были сваи…

Почетный смотритель обязанности свои выполнял плохо, но Николай Иванович его пожалел, с должности не снял. Все-таки этот человек был самым близким к великому полководцу Суворову. Сколько раз Александр Васильевич опирался на это плечо!..

Но наступают и такие часы, когда Лобачевский, освободившись от всего, возвращается к себе домой на Проломную улицу.

Если Ньютон не оставил роду человеческому ни одного отпрыска, то у Лобачевского их целых пятеро; сыновья Алексей, Николай; дочери Надежда, Варвара, Софья. В этом отношении ему суждено превзойти всех великих геометров, вместе взятых; за двадцать четыре года супружеской жизни у Николая Ивановича и Варвары Алексеевны родится пятнадцать детей!

Дом большой, по-провинциальному уютный, просторный и важный. Здесь жена, дети, мать Прасковья Александровна. Лобачевский снимает мундир, накидывает халат и сразу превращается в доброго семьянина. Расходятся сурово сдвинутые брови, теплеют глаза. За синеватыми узорами стекол — вечер, сыпучие сугробы, малиновый перезвон бубенцов. Дети сидят за столом настороженно и тихо, с круглыми глазами. Ждут сказок. В который уж раз приходится читать «Руслана и Людмилу» — самая интересная. Потом — басни Крылова, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, романы Вальтера Скотта.