— Я в небо упаду, чистое, даже больно глазам

и никого надо мною, как птица, и только

я одна, я лечу, я стремлюсь к небесам,

и поют мои крылья…

Голос Зерионы затих.

Синорус сел прямо на пол, там, где стоял, и закрыл глаза ладонями, не в силах смотреть, как медленно рассеивается её аура. И было невыносимо мучительно думать, что она так и не смогла закончить последнюю фразу. И он уже никогда не сможет записать последние, неуклюжие и трогательные стихи сестры. Никому не интересные, ломкие строки, которыми она делилась только с ним.

Тишина. Благословенная тишина, лучший друг учёного, поэта или просто человека, не привыкшего делиться своей бедой. Лишь шаги редкого посетителя можно было услышать в замковых подвалах. Здесь, ниже кладовых и темниц, редко бывали люди. Суеверные слуги предпочитали не забредать к "корням камня", а для господ здесь не было ничего интересного.

Синорус шёл очень осторожно, хотя пол здесь, как и везде, был в достаточной мере ровным, лишь чуть шероховатым, чтобы не спотыкаться и не скользить. Но таков обычай живых — в присутствии мёртвых всё делать тихо и осторожно, вполсилы, как будто опасаясь оскорбить их или пробудить.

Маг вспоминал. Хорошее и плохое. Совместное ученичество, в Гильдии и у Воса, совместные проказы и планы на будущее, редкие, но болезненные ссоры. Острая, нестерпимая боль сменилась какой-то глухой тоской и странным онемением, как будто жестоко вырвали кусок души.

Он плохо помнил то, что происходило сразу после смерти Зерионы. Вроде бы, кто-то из её идиотов предложил отомстить за госпожу, а он обвинил их самих. В том, что не отговорили, не подсказали, не предупредили его или не отказались участвовать во всём этом.

Карвид молчал, меченый огрызался, а оставшиеся двое только и могли, что скулить, да вымаливать прощение. Безвольные куклы, утратившие вместе с кукловодом всю свою решительность и достоинство. И он испытал настоящее разочарование, когда осиротевшая четвёрка по его приказу убралась из замка. Может, он и погорячился, но в тот момент Синорус не думал, что в таком состоянии вряд ли справится со всеми недоучками разом.

А потом он сидел у затихшей сестры, и не мог пошевелиться, как будто тоже умер, и только говорил. Просил прощения, обвинял, оправдывался. Пожалуй, в тот момент, как никогда, он был близок к сумасшествию, и если бы не появились служанки с их здоровой практичностью, вполне мог бы тронуться. Но его тормошили, заставили поесть, спрашивали — во что следует обрядить госпожу, как подготовить обряд и где лучше похоронить. И он достаточно оттаял, чтобы вспомнить это место, и отказаться от похорон по традициям кочевников.

Этот склеп, между прочим, обнаружила Зериона. Неугомонная сестра ещё в самом начале обучения вбила себе в голову, что у Кванно где-то мог храниться целый клад артефактов, и со свойственной ей бесцеремонностью потащила брата с собой в подвалы, как только раздобыла пару факелов…

Синорусу пришлось повозиться, чтобы открыть каменную мембрану, при том, что на руках было тело сестры, завёрнутое в дорогую ткань немыслимой белизны. Не хотелось пачкать пылью её посмертные покровы.

В глубокой усыпальнице было немного обитателей, да и тех можно было принять за статуи. Здесь были лишь те, с кем Кванно не мог расстаться, и обратил в камень посмертно, чтобы изредка приходить в гости к дорогим людям. Лида, жена Кванно. Риун Хеш, отец Диша, храбрый воин и мудрый правитель. Несколько молодых лиму, верные друзья Сидена, погибшие вместе с ним в кровавом и бессмысленном мятеже. Достойные люди, интересные судьбы. Сестре не зазорно оказаться в такой компании.

Правда, Синорус не мог, в отличие от Кванно, уберечь родного человека от тлена, обратив в камень, на ум пришло чуть изменённое заклинание "кокон", способное только замедлить и облагородить процесс.

Маг аккуратно уложил тело на длинную каменную скамью, на которой, должно быть, сиживал старый маг, и в очередной раз поразился непривычному, романтично — мечтательному выражению лица Зерионы. Резь в глазах стала нестерпимой, а затем всё как будто смазалось. Синорус провёл рукой по лицу, и только ощутив влагу, вдруг понял, что это слёзы. А ему казалось, что в Гильдии их отучили плакать навсегда.

Стыдясь самого себя, маг поспешно отвернулся, и деловито примерился к ближней стене. Камень, как и везде, был невероятно крепким, но когда это останавливало решительного человека? Под немыслимым давлением тончайший поток воздуха медленно резал камень, оставляя неуклюжие угловатые буквы. "Зериона" Может быть, позже, когда будут силы, добавит что-то ещё. А пока хватит и безвкусно изукрашенного пояса мастера, надетого поверх драпировок.

Подумав, Синорус аккуратно уложил поверх тела сестры и собственный пояс. Всё равно отношения с Восом придётся пересматривать. Как не странно, ненависти к наставнику он не испытывал. Скорее, обиду и разочарование. Он так надеялся, что мудрый и уравновешенный сенсей найдёт выход, сумеет разрешить проблему без крови и слёз. А непогрешимый Вос не пожелал понять и простить…

И что теперь делать самому Синорусу? Не мстить же. Но и делать вид, что ничего не случилось, не получится. Между ними кровь. И как теперь с этим жить, непонятно.

Посторонний звук заставил отвлечься. Только сейчас маг понял, что в склепе стало светлее, и торопливо вытер рукавом лицо.

— Кто здесь? Какого вола здесь кому-то понадобилось?!

— Это я. Ты не рад?

Синорус присмотрелся и раздражённо фыркнул:

— Не особенно. Шла бы ты… к своему риуну, Хасия! Сестра тебя терпеть не могла, а значит и здесь тебе делать нечего!