— В Варшаве.

— Я люблю этот город.

— А я нет.

— Почему?

— Я потеряла там отца и двух братьев.

— В Кракове вы живете с матерью?

— Нет. Мать я потеряла еще в тридцать девятом. Во время бегства, — объяснила она с удивившим меня спокойствием.

Послышался гудок паровоза, я выглянул в окно и посмотрел на темные, уцепившиеся за поручни дверей фигуры, на белое бесконечное поле, на снег, бешено клубившийся у самых колес мчавшегося поезда.

— У меня тоже нет семьи, — сказал я. — Так же, как у вас.

Вдруг я почувствовал, как девушка доверчиво и мягко прижалась ко мне всем телом, голова ее покоилась на моем плече. В первое мгновение мне показалось, что в этой духоте и давке ей стало плохо, но когда она подняла свое спокойное и чистое лицо, меня неожиданно захлестнул прилив огромной нежности, захотелось коснуться ее щек, провести рукою по волосам, но я не сделал этого, ведь она могла неправильно истолковать этот мой порыв и заподозрить меня в чем-нибудь.

«Во всем виновата война, — подумал я. — И усталость, и отчаяние, и страдания, и страх, постоянная неуверенность в завтрашнем дне. Люди стали плохо относиться друг к другу, но ведь не все. Скоро война кончится. Ждать осталось недолго. Вслед за зимой приходит весна, а с нею возвращается надежда. Эта девушка молода. Забудет. Так же, как и я стал забывать».

Подумав об этом, я неожиданно понял, что не смогу в эту минуту представить себе лица умершей матери, и мне стало не по себе.

«До сих пор это мне всегда удавалось, — признался я себе с горечью. — Всегда. Стоило лишь захотеть — и я отчетливо видел ее лицо. Стоило только закрыть глаза и подумать о ней. А теперь этого мало. Время делает свое дело, оно стирает даже то, что мы хотели бы помнить всю жизнь».

— Далеко еще до Кракова? — тихо спросила девушка.

Я взглянул на часы.

— Через полчаса мы должны быть на месте.

— Вы едете к родным?

— Нет. Я же вам говорил, что у меня нет семьи.

— Я думала о дальних родственниках. Всегда есть какие-нибудь дяди или тети, к которым можно приехать…

— Нет. В Кракове у меня нет никаких родственников.

Она беспомощно покачала головой; через мое плечо она смотрела на исчезавшую за окном поезда серебристую и расплывчатую полоску земли.

— Это, может, даже лучше, — сказала она задумчиво. — Иногда лучше, что никого нет.

— Почему вы так думаете? — удивился я.

— Тогда ничто не напоминает о прошлом, — ответила она с грустью. — Особенно в такой вечер, как сегодня. Сочельник… Это слово вызывает столько воспоминаний. И когда находишься в таком положении, как я, временами в душе происходит нечто, чему даже трудно найти название. Только среди людей мы по-настоящему отдаем себе отчет в том, что потеряли. Боже мой! Боюсь, что я уже никогда в жизни не буду радоваться праздникам. В эту минуту я думаю о сочельнике с ненавистью…..

— Вы все это забудете, — отозвался я ласково. — Наверняка забудете.

— Что?

— Все, — пояснил я. — Со временем в человеке умирает все — и дурное и доброе. И это хорошо. Иначе люди просто сошли бы с ума…

— Да, — шепнула она. — Возможно, вы правы.

Я улыбнулся. «Ты слишком мало живешь на свете, девочка, чтобы рассуждать об этом, — подумал я. — Когда-то я думал точно так же, а ведь забыл. И так же, как ты, в эту минуту, был преисполнен ненависти к миру и людям. Я чувствовал себя обворованным. Словно богач, у которого в один прекрасный день украли все состояние. И мне казалось, что для меня уже ничто не имеет смысла в этом мире, вдруг опустевшем и враждебном. Я ненавидел и убивал. На первых порах меня это устраивало. Я думал даже, что нашел в этом себя, беру реванш за все причиненное мне и моим близким зло, но вскоре обнаружилось, что я заблуждался. Убийство никогда не очищает человека. Оно еще сильнее обостряет чувство опустошенности, и мы приходим к убеждению, что вокруг нет ничего постоянного. Мы все умрем. Мы умираем ежедневно. Если бы ты, девчонка, знала, каким будет твое лицо через два десятка лет, ты бы сейчас чувствовала себя еще хуже. Зачем обманываться? Мы неизбежно движемся к предназначенному, даже не замечая пути, по которому бредем, словно слепцы. Сегодня мне дважды угрожала опасность, а ведь все, что я пережил, было лишь прихотью судьбы, она всегда насмехается над нами, когда мы совсем этого не ждем. Но беспомощнее всего мы оказываемся перед лицом времени. Нам никогда не известно, что принесет ближайший час. Несмотря на это, мы все же продолжаем свой путь, по-прежнему надеясь, что осуществим наши намерения. Это придает нам силы, а они нам так нужны, чтобы справиться с жизнью. Надежда! Надежда… Самое худшее, что было сегодня, уже позади. Я все-таки доберусь со своим грузом до места».

— Как вас зовут?

Она внезапно отодвинулась и недоверчиво посмотрела мне в лицо.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Не знаю, — признался я искренне. — Сам не знаю почему.

Первый раз за все время девушка рассмеялась.

— Какой вы смешной, — сказала она с нежностью. — Меня зовут Эва.

— Красивое имя.

— А вас?

— Что?

— Как вас зовут?

— Алик, — быстро ответил я. — Просто Алик…

— Это сокращенно. А полностью?…

Я молчал, думая, что же ей ответить, мне всегда становилось неловко, когда речь шла о моем имени. Оно и в самом деле было ужасным. Единственное, за что я упрекал в душе свою мать — это за то, что она дала мне при крещении такое имя. Его, наверно, носил самый большой озорник среди всех святых. Альфонс — это имя неизменно ассоциировалось с самым позорным для мужчины занятием, я стыдился своего имени и не любил, когда меня спрашивали о нем, ибо всякий раз, когда мне приходилось называть его, чувствовал себя так, словно признавался в своей принадлежности к тому клану людей, к которым испытывал отвращение, больше того, меня не покидало ощущение, что и ко мне прилипла частица той грязи, которая связывается со словом сутенер, поэтому и сейчас я не в силах был произнести свое имя и молчал в наивной надежде, что девушка не будет настаивать на ответе.

— Знаю, — заявила она обрадованно. — Вас, наверное, зовут Александр, правда?

— Возможно, — засмеялся я с облегчением. — Пусть будет по-вашему.

— Да. Александр — красивое имя.

— Я очень рад.

— Алик, — повторила она в раздумье лучше.

— Что вы делаете в праздники? — спросил я быстро, чтобы переменить тему разговора.

— Ничего. Сижу дома.

— И никуда не ходите?

— Нет.

— В Кракове у вас нет ни друзей, ни знакомых?

— Нет.

Я отодвинулся от окна и посмотрел на Эву. Она красива, это я заметил еще тогда, когда помогал ей забраться в вагон, но не это было главное — больше всего меня привлекало в ней какое-то особое выражение задумчивости и грусти, делавшее ее небольшое овальное личико по-детски беспомощным и печальным. Я все больше ценил в женщинах доброту и нежность — этих качеств мне самому постоянно не хватало, а потребность в них росла тем сильнее, чем чаще я сталкивался с жестокостью окружающей действительности, порождавшей во мне ненависть, беспощадность и какое-то бесконечное чувство внутренней опустошенности. Я как бы инстинктивно искал в людях доброту, во мне самом ее осталось очень немного, наверное, именно поэтому я так ценил это качество в других и, сталкиваясь с ним, становился совершенно безоружным.