— Но ведь она, говорят, ничего не смыслила?

— Мало что не смыслила, она их ненавидела. Эти картины, бронза — ей от них житья не было.

— И… жена Рязанцева назначала цены?

— Что вы! Пригласили двух оценщиков.

— Ужасно, что я опоздал!

— Не жалейте, — утешает мимоходом Боборыкин, — редкостное, доложу вам, было, безобразие. Пыль, паутина, некоторые холсты хранились в ванной, с них осыпались краски.

«Приживалка» впускает высокочтимого гостя. Все, мимо кого он проходит, уважительно с ним здороваются по имени-отчеству. В ответ он лишь молча кивает головой.

— Счастие вас видеть, Николай Романович! — приветствует Боборыкин. — Оторвались от своих теорий, так сказать, ради ветки сирени?

Высокочтимый кивает.

— Вот рекомендую — новый портрет, — Боборыкин подводит гостя к портрету, привезенному Вешняковым. — Смотрите, не буду мешать.

Тамара — женщина, которой Томина представляли у комиссионного магазина, тоже здесь.

— Анатолий Кузьмич! — окликает она. — Признайтесь честно, это Рокотов?

— А почему бы нет?..

В квартире появляются Томин и Додик. Тощего, безобразного и обаятельного Додика встречают оживленно: «Додик пришел!», «Додик, вы не забыли?..», «Додик, вы обещали позвонить про испанскую гитару!»

— Товарищи, — привычно скалится он, — вас много, а додиков мало. Додик может все, но он не может все сразу! Музочка, минутку! — Подводит Томина к Музе. — Мой друг, будущий меценат. Любить не обязательно, но попрошу жаловать.

— Проходите, чувствуйте себя свободно, — равнодушно говорит Муза.

Томина дважды приглашать не надо. Он проходит и непринужденно кивает Тамаре.

— Саша с юга! — вытаращивается та. — Какими судьбами?

— Меня Додик привел.

— Откуда вы знаете Додика?

— Странный вопрос. Кто же не знает Додика? Додика все знают.

— А где он?

— Пошел звонить про испанскую гитару.

— Ой, он мне нужен!.. Додик, миленький, раз ты все равно звонишь, еще две штучки сервилата…

Муза провожает Тамару неодобрительным взглядом и возвращается к беседе с высокочтимым.

— Николай Романович, хотите присесть?

Тот кивает.

— Тася! Стул!

«Приживалка» появляется со стулом.

— Вам, наверно, суетно у нас после вашего уединения, — журчит Муза и ушам не верит — высокочтимый снизошел до ответа:

— Иногда человек нуждается в обществе… хоть сколько-нибудь себе подобных.

А в прихожей Альберт встречает Рудневу.

— Здравствуй, дорогая моя!

— Здравствуй, Альберт. — Она вертится перед зеркалом, взглядывает на старинные часы на стене. — Эти часы жутко отстают.

— Они по Гринвичу ходят.

— Зачем?

— Английские часы — английская привычка. — Он наклоняется к ее уху. — Я достал.

— Фаберже?!

— Тсс.

— Покажи скорей!

— Ну не здесь же.

Альберт ведет ее сквозь строй гостей, натыкается на Додика.

— Додик, не знаешь, что там за деятель? — он указывает на Томина.

— Мой друг. У него то ли вишневый сад, то ли урючный огород.

— И цветет красивыми купюрами, да? Что ищет он в краю далеком?

— Все, что ему сумеют продать…

Представленная Боборыкину, Руднева пускается кокетничать:

— Я раньше думала, что все произведения искусства — в государственных музеях. Для меня это прямо открытие — частные коллекции.

— Милая женщина, разумеется, искусство принадлежит народу. А картины принадлежат мне.

— Но как вам удалось?

— Мы, коллекционеры, сильны целеустремленностью, — холодно и высокопарно вещает Боборыкин. — И великим терпением.

Вокруг Боборыкина начинают скапливаться слушатели; среди них и Томин.

— Мы собираем и храним то, что без нас было бы утрачено. Едва ли не половина моих картин была буквально спасена от уничтожения. Есть полотна с драматической судьбой: я собственными руками вынес их в Ленинграде из руин, оберегал под бомбежками, под обстрелом. Когда большинство людей думало лишь о том, чтобы выжить, мы, собиратели, пеклись о судьбе художественных ценностей. Умирая в нашем госпитале, полковник Островой, которого я трижды оперировал, завещал мне свою коллекцию, веря, что я не дам ей погибнуть.

Видно, что старик сел на своего конька.

Руднева послушала-послушала и бочком отходит — ее, как магнит, притягивает торшер…

Появляется Ким Фалеев, под мышкой у него большая завернутая в газету книга. Альберт встречает его у дверей, забирает книгу.

— Ты заставил себя ждать, моя дама в нетерпении.

— Народу много?

— Весь паноптикум. Не объяснишь ли, между прочим, где лягушка?

— Для дамы лягушка — жирно, хватит портсигара.

— Я не спрашиваю про жирно-постно, я спрашиваю, где пепельница?!