Что до нее самой, то она собиралась совершить путешествие в Индию. В прошлом году она побывала в Африке - не ради большой охотничьей игры, но как этнолог. Она проникала в места, где еще не ступала нога белой женщины. Она была смелой, но не до безрассудства. Могла приспособиться к любым обстоятельствам, выносила тяготы, которые заставляли отступить даже представителей сильного пола. Ее вера и надежда были несокрушимы. Встреча с ней обогащала любого человека. Порой она напоминала мне тех полинезийских женщин королевской крови, которые еще сохранились на отдаленных тихоокеанских островах - последних осколках земного рая. Это была мать, которую я хотел бы выбрать себе, прежде чем оказаться в утробе. Мать, в ком персонифицировались основные элементы нашего бытия, в ком земля, море и небо пребывали в гармонии. Она вела свое происхождение от великих сивилл, воплощая в себе миф, сказание и легенду. Глубоко земная, она тем не менее жила в ином измерении. Она, казалось, могла управлять своим разумом, то раздвигая, то сужая его границы. И сложнейшие вещи постигала с той же легкостью, что и ничтожные. Она обладала крыльями, плавниками, хвостом, когтями и жабрами. Она была из племени птиц и земноводных. Понимала все языки, как ребенок. Ничто не могло охладить ее пыл, отравить ее безудержную радость. Один взгляд на нее вселял в вас мужество. Все проблемы переставали существовать. Она была крепко связана с реальностью, но с реальностью божественной.

Впервые в жизни мне привелось лицезреть Мать. Меня никогда не привлекали изображения Мадонны: они были слишком сияющими, слишком бесплотными, слишком отрешенными, слишком неземными. У меня сложился собственный образ - печальный, более плотский, более таинственный, более убедительный. Я не ждал, что когда-нибудь увижу его воплощенным в конкретной женщине. Я предполагал, что женщины подобного типа существуют, но только где-нибудь на краю света. Я чувствовал, что в прежние времена они были - в Этрурии, Древней Персии, в золотую эпоху Китая, на Малайском архипелаге, в легендарной Ирландии, на Иберийском Полуострове, в далекой Полинезии. Но встретить одну из таких женщин - во плоти, в обычной обстановке, обедать с ней, говорить, смеяться - нет, о таком я даже не мечтал.

Каждый день я изучал ее заново. Каждый день я ждал, что чары развеются. Но нет, с каждым днем она росла в моих глазах, еще более чудесная, еще более реальная, какими бывают Только сны, когда мы все крепче и крепче запутываемся в их тенетах. Я отринул прежнее свое представление о том, что значит быть человеком, настоящим человеком, человеком в высшем смысле этого слова, совершенным. Больше не было необходимости ждать появления сверхчеловека. Границы человеческого мира внезапно стали беспредельными, нам снова говорили: для вас нет невозможного. Все, что от нас требовалось, ясно видел я теперь, - это реализовать то, что дано нам природой. О потенциальных возможностях человека рассуждают так, будто это нечто противоположное тому, как человек проявляет себя. В матери Карена я увидел, как расцветает эта потенциальная личность, наблюдал за ее высвобождением из грубой внешней оболочки, в которой она заточена. Я понял, что являюсь свидетелем этой метаморфозы и она - самое свидетельство силы жизни. Я увидел женское начало, побежденное началом человеческим. Понял, что более высокий талант человечности пробудил и более обостренное чувство реальности. Понял, что, наливаясь жизненной силой, воплощаясь, оно становится еще ближе нам, еще нежнее, еще необходимее. Высшее существо более не является далеким, недоступным, абстрактным, как я когда-то полагал. Совсем напротив. Лишь оно способно пробудить в нас оправданную жажду, жажду превзойти себя, став по-настоящему самим собой. В присутствии высшего существа мы открываем в себе великие возможности; мы не стремимся походить на эту личность, мы просто горим желанием показать самим себе, что наша суть действительно та же, что их суть. Мы бросаемся приветствовать наших братьев и сестер, зная наверняка, что все мы одна семья…

Увы, визит его матери и ее приятеля продолжался лишь три дня. Не успели они уехать, как Карен решил, что всем нам следует вернуться в город, - у него были какие-то дела. Он считал, что было бы неплохо сходить всем вместе в театр, посетить концерт-другой, а потом вернуться на взморье и взяться за работу по-настоящему. Я понял, что визит матери совершенно выбил его из колеи.

То, что он называл своей городской квартирой, представляло жуткий кавардак. Бог знает сколько времени она не видела щетки. На кухне - горы немытой посуды, объедки, грязь, копившиеся не одну неделю. Кишмя кишели мыши, муравьи, прусаки, клопы и прочая нечисть. На столах, кроватях, креслах, низких широких диванах, комодах навалены были бумаги, раскрытые папки, картотечные карточки, диаграммы, статистические таблицы, всякого рода инструменты. Стояло по крайней мере пять откупоренных бутылок с чернилами. Среди груд писем валялись недоеденные сандвичи. И окурки повсюду - сотни окурков.

В квартире была такая помойка, что Карен с женой решили переночевать в отеле. Они вернутся завтра к обеду, после того как мы здесь приберемся. Я еще должен был, насколько возможно, привести в порядок его картотеку.

Мы были так рады остаться наконец одни, что не стали возражать против такой повинности. Я перехватил у Карена десятку, чтобы нам перекусить где-нибудь. Как только они скрылись, мы отправились обедать, и пообедали на славу. В итальянском ресторанчике, с добрым красным вином.

Возвращаясь в квартиру, мы еще на лестнице почувствовали вонь.

– Не станем ничего трогать, - сказал я Моне.
– Давай сейчас ляжем спать, а утром смоемся. Я по горло сыт всем этим.

– Ты не думаешь, что нужно хотя бы дождаться их и сказать, что мы уходим?

– Напишем записку. Лишнюю минуту не могу здесь оставаться, так все опротивело. Не думаю, что мы им что-то должны.

Битый час мы прибирались в спальне, чтобы можно было более-менее сносно переночевать. Ко всему прочему спать пришлось на грязных простынях. В этой квартире ничего не работало, что ни возьми. Опустить шторы было не легче, чем решить математическую задачу. Я пришел к выводу, что эта парочка страдала легкой формой помешательства. Я уже собрался лечь, как заметил на полке над кроватью целый ряд шляпных и обувных коробок. На каждой был проставлен индекс, указывавший размер, цвет и состояние содержимого. Я открыл их, чтобы убедиться, действительно ли в них шляпы и обувь. И убедился. Причем то и другое было в таком состоянии, что впору только нищим отдать. Это было последней каплей.

– Говорю тебе, - простонал я, - этот парень спятил. У него не все дома.

Мы поднялись ни свет ни заря: заели клопы. Наскоро приняли душ, тщательно обследовали одежду, проверяя, не нашла ли в ней приют какая-нибудь кусачая дрянь, и приготовились удрать. У меня было подходящее настроение, чтобы написать записку. Я решил, что это должна быть всем запискам I записка, потому что больше не собирался когда-нибудь встречаться с этой парой. Я огляделся в поисках подходящего размера бумаги. Заметив на стене карту, я содрал ее, взял половую щетку и, окунув конец в банку с краской, вывел прощальные слова здоровенными каракулями, так что можно было прочитать с тридцати ярдов. Смахнув с большого письменного стола все, что на нем было, на пол, я расстелил карту и посредине навалил самых древних, самых вонючих отбросов. Я был уверен, что такое послание Карен не сможет не заметить. Я бросил последний взгляд на квартиру, словно желая надолго запомнить это зрелище, и направился к двери. Но тут же вернулся, почувствовав необходимость сделать кое-что еще -, написать постскриптум к своему посланию. Выбрав остро заточенный карандаш, я приписал микроскопическим почерком: «Для картотеки на литеру «с»: скарлатина, свежесть, сексуальность, Сьерра-Мадре-де-Чапас, ступор, серпантин, смех сардонический, слоновья лепеха, симекс лектулариус (клоп постельный), сороконожки, сколопендры, саркофаг, сатин, свинство, соль магниевая, сейба, сквалыга, скопец, спицы вязальные, склонность к обжорству, синус, семья, сдвинуться, свирель, семядоли, свалка, седалище, семяизвержение, сорокопут, Сивилла, Сеченьи - и кетчуп «Синяя этикетка».

Единственное, о чем я сожалел, спускаясь с Моной по лестнице, - это что не мог оставить на столе еще и визитную карточку.

Мы с легкой душой позавтракали в передвижной закусочной напротив городской тюрьмы, обсуждая будущее, где нас совершенно ничего не ждало.

Почему бы тебе не пойти днем в кино?
– предложила Мона.
– Я отправлюсь в Хобокен или еще куда-нибудь, может, удастся что перехватить. Встретимся у Ульриха, за обедом - что скажешь?

– Прекрасно, - согласился я, - но что мне делать сейчас? Ты понимаешь, что еще только восемь часов?