А крупное водоплавающее так же стремительно, как появилось, скрылось за поворотом тихой реки. И опять — тишина, тишина-а!

В мешке какое-то время наблюдалось сопение и шевеление. Потом в прорези показалась лохматая голова Емели. Голова выплюнула кляп изо рта, откашлялась и облегченно вздохнула. Полной грудью.

— Русский парень в воде не тонет! — торжествующе прошептал Емеля.

Наша бедная Яна вырядилась натуральной цыганкой. Черный, как смоль парик нацепила с длинными волосами, желтая кофта с красной жилеткой, пол дюжины юбок разноцветных на себя напялила.

Направилась, естественно, прямо к дому ненаглядного Емелюшки. А тот как раз у колодца. Ведра водой наполнил, присел на скамеечку у колодца, передохнуть.

— Емелюшка! Позолоти ручку! Судьбу предскажу. Что было, что будет, чем твое сердце успокоится.

— Откуда меня знаешь, красавица?

— Ты личность популярная. Имидж у тебя сердцееда. Девушки по тебе табунам сохнут. Позолоти ручку.

— Так уж и табунами?

— Стихи твои в тетрадки переписывают! Позолоти ручку! Не жмотись.

— Не при деньгах. В одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи.

— Бедной цыганке отказать, судьбу спугнуть.

— Вот только не надо. Дорога дальняя, казенный дом. Этого не надо. Проходили. Где-то я тебя видел, красавица! Как зовут?

— Выпьем на брудершафт, скажу!

— Это в магазин пилить … — уныло ответил Емеля, — Печку растапливать…

— У меня с собой. Заначка есть. Во! «Цыганское. Десертное».

Цыганка Яна достала из своих необъятных юбок бутылку вина. И два пластмассовых стаканчика. Быстро и ловко наполнила их, протянула один Емеле.

— Вообще-то… я непьющий, — неуверенно сказал Емеля.

— Раз в жизни можно. Даже нужно. Хочешь узнать судьбу, пей!

Емеля взял в руки пластмассовый стаканчик, понюхал, сморщился.

— Что-то у меня… предчувствие… нехорошее.

— Давай, давай, поехали! — настаивала цыганка Яна.

«Не пей вина-а, Емеля-а!» — вдруг донеслось из глубины колодца. «Не пей… Козленочком станешь!».

— Непьющий я…

— Ты мужик или ты кто? — рассердилась цыганка Яна.

Емеля и цыганка Яна, переплетя руки, выпили, трижды поцеловались.

В это мгновение Великий Дирижер, внезапно возникший за их спиной, взмахнул палочкой и… зазвучал похоронный марш Мендельсона! То-есть, пардон, Шопена!

Грустный такой марш, он у каждого на слуху.

— Вот… и все! — спокойно сказала Яна, — Теперь мы навеки вместе!

Емеля недовольно сморщился, потирая желудок, покачал головой.

— Так как тебя зовут?

— Матлюба.

— Странно.

— Чего это тебе… странно?

— Сколько цыганок знаю, такого имени не встречал.

— Много ты понимаешь! Одно слово, Емеля! Люба — значит, любовь. Мат — значит, мать. Мать любви! Элементарно.

— Где я тебя видел?

— Все! Прощай, Емелюшка! Встретимся в другой жизни!

— Пока не скажешь, где виделись, не пущу!

Емеля цепко схватил цыганку Яну за руку, усадил рядом на скамейку.

— Пора… — тоскливо, со слезами в голосе сказала Яна, — Табор уходит в небо.

— Подождет твой табор…

— «А напоследок я скажу-у!!!» — вдруг очень выразительно, с чувством запела цыганка Матлюба. Тире царевна Яна.

— «С ума схожу-у! Иль восхожу-у… к высокой степени безумства!».

— Эй! Погоди! Где-то я тебя все-таки, видел, красавица…

— «Прощай! Любить не обязуюсь!», — запрокинув голову, пела цыганка Яна.

Емеля проникновенно слушал. Понимающе кивал. Потом как-то постепенно и незаметно голова его склонилась на грудь, он прикрыл глаза и…

…И в это мгновение раздался пронзительный визг. На поляну перед колодцем из-за поворота вылетела ступа бабы Яги. С мигалками, с крякалками, со стробоскопами, с сиренами. «Скорая помощь», «Пожарная команда», ГАИ и МЧС в одном виде.

Емеля уже никак не реагировал. Цыганка Яна, рассеянно улыбаясь, сидела рядом с ним на скамеечке и крепко держала его за руку.

Из ступы выскочила Яга, подбежала к парочке любовников.

— Выпил? — выкрикнула она.

— Оба выпили, — устало, улыбаясь, кивнула цыганка Яна, — На брудершафт.