— Стойте! Немедленно остановитесь! Я вам… приказываю!!!

Но Емеля и ухом не повел. Так и скрылся из вида.

Царевна Яна плашмя лицом вниз упала на густую зеленую траву. Она колотила сжатыми кулачками по земле и, безнадежно рыдая, без устали твердила:

— Вы… невежливы! Нетактичны!! Неделикатны!!!

Вокруг градом падали с веток спелые наливные яблоки. Какого сорта, неизвестно.

После этой встречи залег наш Емеля опять на старую печку. Потому вдруг тоже осознал. Он трагически влюбился в царевну Яну.

Яна всем известно кто, царская дочь. Это вам не кот начихал. Тут с плеча рубить никак нельзя. Обдумать все надобно, обстоятельно. Одной стороны, она, такая как все. С другой, особенная. Вот тут и думай, ломай голову. Каждый сверчок, знай свой шесток. Так или по-другому можно?

Короче, впал наш Емелюшка в самую натуральную депрессию.

Угрожающее иноземное слово «депрессия!» гуляло по всему царству государству. Как бацилла, гриппа какая. От дома к дому, от улицы к улице, от избы к избе. Народ в массе своей сочувственно вздыхал и покачивал головами.

День лежит Емеля на печке. Другой лежит. В абсолютной недвижимости. Только изредка шишку на голове потирает. И тяжко вздыхает. В его-то годы!?

Мамаша переживает. А соседки масла в огонь подливают. При каждой встрече доброжелательно интересуются:

— Твой-то Емеля, все лежит?

— Депрессия у него.

— Эта депрессия всем известна. В царском дворце она проживает.

И начали в два голоса в оба уха мамаше информацию сливать. Что неудивительно. Царство государство небольшое, переплюнуть можно. А сороки с длинными хвостами так везде и порхают. Вести разносят. Стало быть, все про всех все знают.

Само собой мамаша сильно озаботилась этим обстоятельством. Как водится, начала подъезжать к сыну с различными расспросами.

— Емелюшка! Тут соседки такую глупость сказали. Будто, ты с царской дочкой познакомился. Правда или врут?

— Было дело, — тяжело вздохнул Емеля.

И перевернулся на другой бок. Спиной к родной матери. Неуважительно, но что поделаешь. Молодежь нынче совершенно не та пошла. Вот раньше было.… А-а, ладно!

— А еще говорят, — не отставала мамаша, — будто она в тебя влюбилась! Вот бы, хорошо нам на ней жениться. Жили бы, горя не знали. На всем готовом.

— Мечтать не вредно! — неопределенно буркнул Емеля.

— Она хоть ничего из себя? Красивая или как?

— Или что! — раздраженно ответил Емеля.

Он опять резко перевернулся на прежний бок. Смотрел теперь на свою родную мать раздраженно, снисходительно. И даже где-то высокомерно.

— Какая она? — не унималась мать.

Емеля так глубоко вздохнул, даже занавески на окнах колыхнулись.

— Не знаю, поймешь ли… — почему-то с тоской в голосе, ответил он. И опять шишку на голове потрогал.

— Где уж мне, темной, необразованной.

— Глаза ее, конечно, на звезды не похожи.… И уста, тоже.… Уж никак нельзя кораллами назвать…

— А тело? — не выдержала мамаша, — Видная из себя, дородная?

— Что тело? — грустно сказал Емеля, — «Тело пахнет так, как пахнет тело». — Помолчал и нараспев добавил, — «Не как фиалки нежный лепесток».

— Вы уже… снюхались!? — в ужасе прошептала мать, — Правду, значит, говорят соседки?

— Это стихи, маманя-а! — сморщился Емеля, — Шекспир. Вильям. Великий английский драматург. Дуры они, твои соседки.

— Значит, свадьбе не бывать? — разочарованно протянула мать.

— Какая-то вы, маманя, утилитарная!

— Та-ак, понятно! — неожиданно разозлилась маманя, — Снюхался с царской дочкой, сразу родную мать в утиль!? Спасибо тебе, сынок!

— Я не в том смысле… — уныло протянул Емеля.

— Сходи-ка лучше за водой, Шекспир!

Емеля еще раз осторожно потрогал шишку на голове и начал слезать с печки.

У колодца та же история. Вынул бадью с водой, в бадье, как водится, Щука.

Старая знакомая. Возраст уточнять не будем. Все-таки, она женского рода.

Щука и говорит. На чистейшем русском:

— Что, Емелюшка, не весел? Что головушку повесил?

Емеля молчит, губы кусает. Видно, не может решиться.

— Наш джентльменский уговор в силе?

— А то! Ты мне колодец в безвременное пользование, я тебе любое желание. Чистый бартер.