Милицейские и военные машины проезжали то тут, то там и по громкоговорителям советовали жителям взять предметы первой необходимости, суточный запас пищи и проследовать к ближайшему эвакопункту, чтобы покинуть город. По слухам, в Подмосковье уже разворачивали первые палаточные городки для беженцев. Над особенно сильно пострадавшими кварталами кружили вертолеты МЧС, а иногда в вышине слышался далекий гул истребителей – военные самолеты на свой страх и риск летали практически «вслепую», потому как радиосвязи между экипажами и диспетчерами не было. Временами по улице, разгоняя толпу, с громким лязгом проползал танк. Правительство молчало – складывалось ощущение, что никто не знает: что произошло, что делать и чего еще ожидать. Связи с другими городами не было, словно кто-то специально перерубил все доступные каналы, в том числе – оптоволоконные, радиорелейные, спутниковые и даже самые обыкновенные проводные. Некоторые утверждали, что от нападения пострадала только Москва, другие же считали, будто и остальные мегаполисы подверглись таким же массированным ударам.

Первая волна паники поутихла. Наступило время осмысления событий и настоящего, глубокого, всепоглощающего страха, от которого некуда деться…

Максим слегка восстановил дыхание и вновь перешел на бег. Он, перепрыгивая через бетонные плиты, куски арматуры и тлеющие доски, добрался до подъезда.

Охранника на месте не было; его компьютер таращился безжизненным зрачком монитора на ряды почтовых ящиков и был покрыт копотью. Но лифт, как ни странно, работал. Долгов окоченевшим, испачканным в саже пальцем вдавил кнопку вызова – сверху раздался глухой гул спускающейся кабины.

«Хоть бы дождались, хоть бы дождались…» – трепыхалась единственная мысль.

Лифт…

Десятый этаж.

Выйти… Площадка… налево и прямо…

Общая стальная дверь была распахнута настежь. В коридоре горел свет, но никого не было. Обувь оказалась разбросана, будто соседи впопыхах собирались и уходили прочь. Возле тумбочки кверху полозьями валялись старинные детские санки. Максима кольнуло предчувствие беды, взрывающее пустоту внутри сердца…

Он подбежал к двери своей квартиры, дернул за ручку – заперто. В отчаянии он принялся колотить по дорогой обивке ногой и ритмично жать на кнопку звонка одновременно.

– Маринка! Открывай! Ветка! Слышите меня!

Из разбитой губы вновь засочилась кровь. Долгов ощутил, как розовая пелена, висящая перед глазами, будто становится все плотнее. Раскаленные слезы жуткого страха слетели с ресниц.

Никто не открывал.

– Стоп, – сказал он сам себе, прекращая долбить. – Нужно успокоиться. Если они не открывают, это вовсе не знач-чит, ч-что их там нет. Ключи… Конечно, кретин, у тебя же есть ключи…

Крупная дрожь продолжала бить Максима. Он не хотел, не желал, не имел права чувствовать себя бессильным! Привычным движением он сунул руку в карман плаща, чтобы достать связку ключей…

Кисть прошла сквозь ткань… Как это?

Он перевел взгляд вниз, и сердце екнуло… Кармана не было. Его оторвали еще в толкучке возле МИДа.

– Нет-нет-нет, тихо… – сцепив пальцы в «замок», забормотал Долгов, чувствуя, как приближается безумие.

В следующий миг он с утроенной силой бился в дверь собственного дома, где должны были быть Маринка и Ветка. Не помня себя, он кричал что-то, срываясь на хрип, матерился, молил, угрожал, шептал ласковые слова…

Дверь оставалась заперта.

Никто ее не открыл.

Никто даже не появился на лестничной клетке, чтобы посмотреть на обезумевшего мужика с разбитым лицом, в рваном плаще и грязных брюках, молотящего кулаками по бесчувственной коже, под которой притаилась сталь.

Лишь разбросанная обувь и перевернутые санки были тому свидетелями.

Наконец Максим выдохся. Он сполз на пол и прислонился спиной к неприступной двери. Глубоко вздохнул. Способность рассуждать здраво постепенно возвращалась к нему…

Долгов поглядел на костяшки своих пальцев, которые должны были превратиться в сплошные раны, и вздрогнул.

Его руки были покрыты тонкой корочкой льда.

Максим инстинктивно разжал кулаки и резко отстранил ладони от себя, словно хотел их отбросить подальше. Лед разлетелся на мелкие осколки.

– Неужто так сходят с ума? – тихо произнес Долгов и хотел добавить что-то еще, но тут его взгляд упал на сложенный вчетверо альбомный лист, валяющийся под тумбочкой.

Повинуясь истерично заверещавшему внутреннему голосу, он схватил его и развернул… Ну наконец-то! Максиму показалось, что его сердце за несколько следующих ударов втолкнуло в аорту двойную порцию крови.

Сквозь розовую пелену он любовался выведенными через копирку буквами, написанными почерком Маринки, и тихонько смеялся от счастья. «Как же так могло получиться? – думал он. – Наверное, записка была всунута в щель между дверью и косяком, а когда я начал стучать, ее отнесло под тумбочку. Только Маринка, умница моя, могла догадаться оставить дубликат послания снаружи, учитывая, что в суматохе можно посеять ключи… Умница ты моя! Молодчина! Любимая… Но откуда у нас в доме взялась копирка? Вот уж не думал, что посреди двадцать первого века такую бумагу еще можно где-то найти…»