— Жильбер?

— Что?

— По-моему, у нас проблема с Эммой.

— Проблема?.. Какая проблема? — спрашивает он, не отрывая глаз от книги, которую держит над головой, закрываясь от солнца.

— Проблема со мной.

— Так проблема с тобой или проблема с ней? — спрашивает он, высовываясь из-под книги.

Сидя в тени зонтика, она наклоняется, чтобы смазать ноги нежным кремом, который быстро поглощает ее смуглая кожа. Он отмечает, что после липосакции ее живот позволяет надевать раздельный купальник — даже когда она сгибается, никаких складок.

— Она больше не хочет со мной разговаривать, — говорит она, не отрывая взгляда от своих ног. — Смотрит на меня так, будто мы незнакомы. Это недопустимо, понимаешь? Говорит мне, что ей не нужна другая бабушка. Это правда, я в возрасте, но тем не менее.

— Это неприятно, — говорит он, пряча улыбку. — Учитывая то, что я с тобой сделал. Хочешь, чтобы я с ней поговорил?

— Не говори мне, что ты ничего не заметил! Я занимаюсь твоими дочерьми, пока их мать разъезжает черт знает где, я мила с ними, и вот что я получаю взамен. Даже Анжелика… Не знаю, можно сказать, что Эмма плохо на нее влияет.

— Я спрашиваю, хочешь ли ты, чтобы я с ней поговорил.

— Как бы там ни было, вы, мужчины, никогда ничего не замечаете. Интересно, что я могла такого сделать, что они так на меня окрысились. Меня бы не удивило, если бы они обсуждали меня с матерью по телефону. Я не виновата, что их матери больше нравится возиться с психически больными, к тому же опасными.

— Но я им сказал, что просил тебя составить нам компанию.

— Они не идиотки, знаешь ли.

— Это я хорошо знаю! Прошу тебя… Давай не будем усложнять. С ними нелегко и в обычных условиях. Мне нужен отдых. Знаешь, со временем вы начинаете утомлять. Вы даже не отдаете себе отчета, до какой степени вы утомляете. Целый год я занимаюсь всеми вами, привожу вас в порядок, создаю заново… А теперь мне нужно заниматься еще состоянием ваших душ.

— Что за тон! Это на тебя не похоже. Мне нравится, когда ты такой взволнованный! Ну а если ты хочешь отдохнуть, твое желание вот-вот осуществится: они хотят уехать. Эмма — к своей кузине в Руайан. А Анжелика — на побережье с подругой.

— Что?! Что за глупости?

Он садится в шезлонге. Анна-Мари смотрит на него сквозь солнечные очки. Он поворачивается к океану, стараясь разглядеть дочерей, которые ушли плавать. Два идиота, минимум тридцатилетних, бултыхаются у берега, играя в мяч, три мамаши стоят по пояс в воде, несколько матрасов и других надувных предметов флюоресцирующих цветов, и где-то вдалеке головы дочерей иногда появляются среди волн.

— Они попросили меня с тобой поговорить.

Он закрывает глаза. Губы растянуты в улыбке, как два лезвия.

— Замечательно! Вот как распадается наша семья. Сначала мать, потом дочери!

— Но у тебя есть я, — говорит она, ласкаясь. — Единственная, кто тебя не покинет. Тебя, который хотел отдохнуть.

— Ты говоришь об отдыхе, — говорит он, поднимая глаза к небу. — Я так думаю, удержать их уже не удастся! Даже Эмма. В девять лет! Видимо, в наше время эмансипируются уже в этом возрасте.

— Тогда отпусти их. Они вернутся, вот увидишь. А когда мы останемся вдвоем, все изменится, — говорит она, касаясь пальцами его плавок от «Диора», скрывающих интересную выпуклость.

— Остановись, они могут нас увидеть, — смеется он.

— Еще одна причина остаться одним.

— Не вопрос. Если они уедут, побыстрее вернемся в Париж. Я подхлестну работу в клинике. И может, займусь для начала двойным подбородком, — говорит он, наклоняясь к ней и двумя пальцами сжимая кожу на воображаемом зобе.

Два скоростных поезда встречаются — громкий хлопок и туннель, полный шума. Вагон-ресторан, сэндвич-экспресс и теплый кофе, посещение туалета, где никто не осмеливается сесть и хватается рукой за скобу, чтобы не помочиться мимо, контролер, который ходит и пробивает билеты, ходит и пробивает, и, несмотря ни на что, иногда время тянется невероятно медленно. Пустые часы путешествий — слишком быстрые и слишком медленные. Обесчеловечивание в процессе. На большой скорости. Безумцы — не всегда те, о которых так думают. Не те, которых видят. В отличие от других. Всех остальных. Слепые. Запертые в поезде коровы, которые желают наблюдать, как проходит время. Встречный поезд на Бретань. Еще один хлопок. Сюзанна думает о дочерях. Они тоже летят куда-то в поезде на большой скорости. К какому месту назначения? К каким рубежам? Анжелика? Эмма? Поезд-призрак. В каких вагонах? Не жалеть. Ни их, ни себя. Новый поезд. Новый хлопок. Громкий. Поезд пугает своей мощью.

Напротив нее Стейнер. Его голова движется в такт поезда. На носу очки — на его клоунском носу. Он больше не похож на Роберта Митчема. Нос — ахиллесова пята, которая разрушила его защиту. Из-за опухоли под веками взгляд менее искушенный. Таким он Сюзане больше нравится. Не похож на соблазнителя. Он смотрит на нее. Заинтригован всплесками ее смеха и ее ускользающим взглядом. Ей не удается отвести глаза от бездны. Но этот взгляд ее останавливает. И его присутствие. Так непохоже на присутствие Жильбера. Так непохоже. На десять лет и двадцать килограммов больше, рост примерно такой же. Морщины и сигареты, бутылки спиртного и бессонные ночи. Нет бессонных ночей в косметической хирургии. Нет никакой срочности.