– Плети и у нас свистят, – рассмеялся Марко.

– Может быть, для смердов, а не для людей благородного звания, – сказал Ксифий и потыкал в воздухе пальцем.

Молодой итальянец, которого звали Сфорти, уже выпил несколько кубков вина. Вино было крепкое, с острова Хиоса, и юноша опьянел. Стукнув кулаком по столу, он надменно заявил:

– Никто не посмеет у нас ударить плетью человека благородного происхождения!

Марко, очевидно, более здраво смотрел на вещи и пожал плечами:

– Всякое бывает.

– Мы терпим многое, – заметил я, – потому что служим великой цели. Вот почему мы переносим лишения и сражаемся с мечом в руках.

– Вам псалмы петь, а не носить меч! – разразился пьяным смехом Сфорти. – Золотом и лукавством вы поднимаете на свою защиту варваров, воюете оружием наемников.

Ксифий нахмурился, а мне пришло в голову, что не так уж далек Сфорти от истины.

– Поражали и мы полчища сарацин, варваров, лангобардов и прочих, – сказал Ксифий.

– Поражали греческим огнем, – не унимался юноша, – а попробуйте сразиться с варварами в открытом поле! Вам не устоять против их натиска, и вы побежите, как овцы.

Ксифий вскочил и с ненавистью посмотрел на Сфорти. Разговор готов был превратиться в пьяную ссору. Мы и заметить не успели, как вино отуманило наши головы. Ксифий кричал:

—Не важно, какими способами добывается победа – оружием или хитроумием логофетов!

—Важно, ради чего проливается кровь, – поддержал я его.

—Ромеи проливают ее ради истинных догматов. Мы – ромеи, что значит римляне! – наступал Ксифий на итальянца.

Соседи, корабельщики или люди из предместий, тоже готовы были вмешаться в драку. Раздавались выкрики:

– Латиняне! Причащаются опресноками!

– Какие вы римляне? – не уступал итальянец. – Вы греки. Это мы римляне, и наш господин есть император священной Римской империи!

– Вы не римляне, а франки, ломбарды, саксы. То есть варвары. Рим находится в запустении. На форуме бродят козы. Я видел. Всюду развалины и полынь. И у вас неправильно совершают крестное знамение.

– А вы совершаете великий выход против солнца! От вас все ереси.

– Вы же будете гореть в геенне огненной.

– Это вам придется в аду щелкать зубами, глядя, как мы наслаждаемся в раю. Ваш патриарх носит палий по милости папы. Пожелает римский папа…

– Ну, заткни глотку, молокосос! – не выдержал Ксифий и схватил молодого итальянца за одежду. – Скажу одно слово кому следует, и тебя бросят в темницу за оскорбление величества ипатриарха.

– Герои! – издевался Сфорти. – Любому варвару продают своих принцесс!

Очевидно, он намекал на переговоры с русским князем. Об этом говорили в порту, на рынках и в тавернах.

– Этого не будет! – воскликнул я.

– А болгарам вы разве не отдали дочь Христофора?

– Во-первых, – пытался я спорить, – дочь Христофора не была Порфирогенитой. Во-вторых…

– Во-вторых, все вы лжецы…

Я был пьян, как последний корабельщик. Обняв голову руками, я сидел за столом в каком-то блаженном забытьи и не находил слов, чтобы достойно ответить заносчивому мальчишке. Что ему известно о римлянах? Разве он может понять величие нового Рима?! Не станет нашего града – и на земле наступит мрак.

Прислушивавшиеся к ссоре простолюдины окружили нас толпой. Какой-то пьяненький человек с красным носом, судя по внешнему виду, скриба или церковный прислужник, подзадоривал огромного рыжеусого наемника:

– Как можешь ты терпеть такую хулу на ромеев! Пойди и ударь его твоей десницей!

Марко, по-видимому, очень осмотрительный человек, пытался успокоить Ксифия и Сфорти, готовых пустить в ход кулаки. Опытная в таких делах трактирщица тоже принимала меры, чтобы предотвратить драку: она видела, что мы не простые корабельщики и с нами были иностранцы, а повреждение тела в подобном случае могло вызвать неприятности. Она что-то шептала своим девчонкам, показывая на нас пальцем. Полная белокурая женщина подошла и обняла за шею Сфорти.

– К чему эти пустые споры, юноша! – привлекла она его к себе.

Ее короткая одежда оставляла обнаженными белые, нежные ноги. Она была голубоглазая и с синеватым румянцем на щеках. Такие женщины приезжают к нам из страны франков.

Ксифий тоже улыбался ей. Но итальянский юноша не хотел уступить, отталкивал спафария, плакал пьяными слезами. Я смотрел на эту суету угасающими глазами и шептал:

– Анна! Анна!

Ко мне подошла служанка, подававшая вино, почти девочка, смугловатая, и эта смуглота оттеняла блеск ее зубов. Она отличалась худобой, и в ней ничего не было привлекательного, но ее огромные глаза и ресницы мне что-то напоминали.