Он повторял в раздумье:

– Отец, Сын и Святой Дух…

Но пир, конечно, не место для богословских бесед, и мы заговорили о другом.

Владимир и его дядя, гигант с белокурой бородой, с мало подходящим для него именем Добрыня, что на языке руссов означает «добрый человек», сидели за общим столом со всеми и пили из одного турьего рога. Глаза князя выражали явное удовольствие. По всему было видно, что он большой любитель всякого веселия.

Насытившись, варвары пожелали слушать музыку. Отроки привели в залу слепцов в таких же белых одеждах, расшитых на груди красными и синими вышивками, как и у воинов. Их было трое, двое из них были стариками, третий – совсем юным. Они сели и положили перед собою варварские арфы, на которых множество струн. Руссы называют их «гуслями». В зале воцарилась тишина. Только какой-то воин, выпивший вина в неумеренном количестве, икал и тем нарушал торжественность ожидания.

Нахмурив косматые брови, слепцы рванули сухими когтистыми пальцами струны, и они сладостно зазвенели. Эти звуки необыкновенно приятны для слуха и напоминают музыку Эола. Некоторое время старцы перебирали струны, потом запели, и им вторил своим свежим голосом слепой юноша, стоявший подле них и смотревший в потолок ничего не видящими глазами.

Они пели песню о том, как десять соколов настигали десять лебедей. Но это были не лебеди, а струны, и не соколы, а десять пальцев певца… Слепцы пели о том, как Олег ставил свои ладьи на колеса и они двигались на парусах по суше, как по морю, под стены Константинополя…

Некоторые воины плакали, слушая пение. Умоего соседа, который вчера стал христианином, тоже катилась слеза за слезой. Он мне сказал:

– Видишь этих старцев? Их ослепили греки после одного сражения, когда они попали в плен.

Я покашлял от смущения в кулак и ничего ему не ответил.

Опьяненный вином и музыкой, Владимир подпер рукою голову и о чем-то думал. В своей ревности я представил себе, что он мечтает об Анне.

У руссов нет гинекеев. У них женщины не опускают глаз при встрече с мужчинами и участвуют во всех общественных делах, открыто выражают свое мнение на собраниях, а при случае даже сражаются рядом с мужьями и братьями на городских стенах. Они также принимают участие в пирах. Но русские жены были далеко.

К нашему ужасу, на пире появилась дочь убитого стратига, семнадцатилетняя девица, еще не успевшая осушить сиротские слезы. Ее посадили за стол рядом с князем, простодушно ухаживали за ней и утешали, и отрок принес ей серебряную чашу с вином. Дрожащими руками заплаканная девушка взяла тяжелый кубок, но отвернулась от него… Сколько испытаний в водовороте военных событий выпадает иногда на долю ни вчемне повинных людей!

– Пей, греческая красавица! – кричали ей воины.

Появились другие женщины. Среди них были случайно схваченные на улице служанки, может быть, похищенные из семейных домов добродетельные матроны. Но много было также блудниц из портовых кабачков. Однако я не заметил никакого бесчинства. Воины пили с женщинами вино, дарили им ожерелья, с необыкновенной щедростью сыпали им в пригоршни серебряные монеты.

Мой сосед говорил какой-то женщине, может быть, жене местного торговца:

– Полюби меня!..

Справедливость требует отметить, что, по-видимому, красавица была не прочь полюбить этого щедрого человека. Но некоторые воины под влиянием вина готовы были схватиться за мечи, не поделив греческих поцелуев. В зале было шумно, и уже легкомысленные женщины смеялись пьяным смехом. Только слепцы, забытые всеми, сидели безучастно и смотрели незрячими глазами куда-то вдаль, созерцая среди вечной ночи свои величественные образы.

Видя, что до нас уже нет никому дела, мы с Никифором Ксифием и Леонтием Хрисокефалом встали из-за стола и незаметно покинули собрание.

Дорогой, когда мы пробирались по ночным улицам в порт, где нас ждал дромон, Ксифий рассмеялся и похлопал магистра по плечу.

– И с кем только наш достопочтенный магистр не сравнивал варвара! Как ты изволил сказать? Новый Моисей! Равноапостольный Константин!

Леонтий угрюмо молчал.

– Если бы у меня были схоларии в достаточном количестве, – продолжал Ксифий, – легко можно было бы перебить их всех на пиру.

Настала очередь торжествовать магистру. Обернувшись к спутнику, он не без ехидства заметил:

– Верю, что Господь наделил тебя воинскими способностями, но сомневаюсь в том, чтобы он отпустил тебе много ума. Подумай сам! Ты хочешь перебить скифов… А кто же тогда будет помогать благочестивому в его борьбе с Вардой Склиром и другими мятежниками? Обдумай это на досуге – может быть, и поймешь со временем…

Не зная, что ответить на это, Ксифий передразнивал магистра, подражая его елейному голосу:

– Кому уподоблю тебя? Второму Моисею уподоблю! С кем сравню твое великолепие? Свеликолепием Юстиниана…

Он выпил лишнее на пиру.

– С кем ты его еще не сравнивал, отец? Кажется, с Ахиллесом? «Еще уподоблю тебя герою, разрушившему Илион». Так и сказал, клянусь святым Димитрием Солунским… Золотые у тебя уста…

– Осел! – не выдержал Хрисокефал. – Не клянись именем святого!

– Прекратите вашу ссору, – сказал я, – лучше будем скорбеть, что мы отдали Порфирогениту варварам.