— Он был с теми детьми? — спросила девушка. Капрал кивнул; ему было трудно найти слова, он не решался сказать все как есть. — Ах, какой стыд, какой стыд! — Она уронила платок и поторопилась его поднять. — Так любезно с вашей стороны, большое спасибо… Только, по-моему, лучше его отпустить. Пускай возвращается сам. Иначе урок не пойдет ему на пользу.

Солдаты растерянно переглянулись. Девушка, белая как мрамор, взволнованно смотрела на них.

— Авель такой чувствительный, — говорила она. — К нему нужен очень тактичный подход. В его годы раны затягиваются с большим трудом…

— Вот-вот, — сказал капрал, охотно принимая подсказку. — Раны. Лейтенант говорит, чтобы кто-нибудь из вас пошел с нами его опознать.

Слова «умер», «убит» мелькали перед ним, как мотыльки, зачарованные светом, и он с трудом сдерживался, не произносил их.

— Не обязательно, чтобы пошла мама? — спросила девушка.

— Нет. Я думаю, тут всякий сгодится.

Глаза у нее хитро сверкнули.

— Кто угодно?

— Да, это все равно.

Она легко махнула рукой.

— Тогда я пошлю Филомену.

Потом, аккуратно разгладив юбку, она добавила:

— Подождите немного, будьте добры.

Служанка сидела в подвале — она боялась бомбежек — и ни за что не хотела идти к непрошеным гостям.

— А там нету этих, мавров?

— Нет.

— И вы говорите, они из тех?

— Ну, конечно.

Служанка наконец успокоилась и начала натягивать пальто.

— Значит, войне конец, сеньорита Агеда?

Девушка ушла, ничего не ответив. После разговора с солдатами у нее сильно билось сердце. По лестнице, устланной красной дорожкой, она пошла наверх, сказать матери.

Донья Эстанислаа занимала южную часть дома, и даже опасность не могла ее оттуда прогнать. «Мы, настоящие сеньоры, ни при каких обстоятельствах не теряем достоинства».

Агеда знала, что приход национальных войск не произведет на нее особого впечатления, и все-таки хотела ей сказать. Мир… Значит — нормальная жизнь, еда четыре раза в день, может быть, даже мужчина. По сравнению со всем этим бледнели любые происшествия с мальчиком.

— Мама…

В спальне никого не было. Агеда открывала подряд все двери второго этажа. Никого. Она немного растерялась и пошла вниз. Входная дверь была открыта; легкий ветерок раскачивал стеклянные подвески на люстре.

А донья Эстанислаа шла на цыпочках по мраморной лестнице; в одной руке она держала игрушечную скрипку, в другой — смычок, сплетенный из волос. Сообщение о приходе националистов она приняла равнодушно.

— Ты видела? — сказала она и показала дочери скрипку, которую потихоньку взяла из машины. — Мне кажется, это его скрипка. Нашего Романо.

Младший лейтенант перебирал от нечего делать документы в картотеке. Его лицо сияло от удовольствия — только что офицер из штаба передал ему от майора горячие поздравления за утренние подвиги.

— Разрешите обратиться…

Это был солдат, уроженец Балеар, приставленный к Элосеги. Феноса отечески на него посмотрел; он любил иногда, на досуге, отечески смотреть на солдат.

— Женщина пришла, сеньор лейтенант.

Феноса выбил трубку и кивнул. То, что случилось с мальчиком, его занимало. Он жестом отпустил солдата; но вдруг переменил решение.

— Сказали ей? — небрежно спросил он.

Неизвестно почему, он панически боялся слез. Когда женщина плакала, он чувствовал себя беспомощным, жалким, как червяк.

— Да, сеньор лейтенант.

Феноса рассеянно смотрел на фотографию какой-то девушки, окруженной детьми. На оборотной стороне стояло одно слово — «Дора».

— Хорошо. Скажите, что сейчас буду.

Он снова принялся за картотеку, а солдат пошел вниз.

Филомена только что вошла. Она плакала, закрывая лицо платком.

Когда она выходила из машины, невысоко над долиной летел серебристый самолет с желто-красными полосами на крыльях. На балконе, вместо республиканского флага, висел другой, желто-красный. Она прошла мимо скамейки — солдаты грелись там на солнышке. Увидев ее, они прервали беседу и с любопытством на нее посмотрели.

— Мать? — громко спросил кто-то.

В вестибюле, где по-прежнему висела поломанная вешалка и стояли горшки с геранью, было пусто и тихо. Весь дом казался пустым, заброшенным. Солдат пошел наверх — доложить о ее приходе, а другой солдат повел ее в комнату, где раньше был кабинет.