— Оставь так! — крикнул Авель. — Сводка!

Она не обратила внимания, как будто он ничего и не сказал. На часах с кукушкой было полвосьмого; Авель проверил по своим.

— Спешат на две минуты, — сказала Агеда.

Авель удивленно на нее посмотрел, подумал немного и решил вести себя так, как будто он действительно ничего не говорил.

— Они передают сводку, — сообщил он. — Я думаю, сегодня были большие бои…

— Война… — вздохнула Агеда, оборачиваясь к нему. — Вечно одна война. Да, Филомена права, тебя следовало бы держать взаперти.

Она устало улыбнулась и протянула ему флакон.

— Хочешь смочить волосы?

Авель собирался отказаться, но Агеда его опередила. Она налила одеколону себе на ладонь и провела рукой по его лицу и волосам.

— Нравится? — спросила она.

У Авеля, против воли, раздулись ноздри.

— Очень хорошо пахнет, спасибо.

Ему очень хотелось уйти, но что-то тут у нее было неладно — стоило разобраться.

Агеда поймала одну из барселонских станций (в приемнике загудело) и принялась водить гребенкой с серебряной ручкой по густым волосам.

Какой-то липкий вальс внезапно прервал молчание, и Агеда прикрутила приемник, чтобы не помешать матери.

— Вот, — прошептала она.

Авель стоял перед ней, ему было неловко, очень хотелось уйти, и в то же время он чувствовал, что тут что-то нечисто.

«…нашу ежедневную передачу для молодых девиц „Секреты красоты“».

Вязкий женский голос заполнил комнату, и Авелю стало совсем не по себе.

— Поймай лучше сводку, — попросил он.

— Не мешай.

— Ну на минутку! Она недолго будет, а потом ты…

— Сказано тебе, не мешай.

Авель взял ножнички с туалета и с презрительным видом остриг себе ноготь.

— Не понимаю, что тут для тебя интересного, — буркнул он.

Дикторша сообщала какие-то рецепты против головной боли и раздражения кожи:

«…сто граммов девяностопроцентного спирта. Сто граммов девяностопроцентного спирта. Лимонная эссенция. Ли-мон-ная…»

— Чепуха какая-то, — ехидно сказал Авель. — Чепуха, и все.

— Т-с-с!

Под ногтями было много грязи, Авель яростно принялся их чистить.

— Средства от сыпи! — ворчал он. — Интересно, на что тебе…

— Замолчишь ты, господи! Пошел бы куда-нибудь…

Авель надел на босую ногу соскользнувшую туфлю и пошел к дверям; у порога он обернулся и нерешительно стоял, не зная — идти ему или нет.

— Пожалуйста, закрой дверь, — сказала Агеда. — Ужасно дует.

Мальчик несколько раз повернулся на пятках, но с места не двинулся. Дверь он, правда, закрыл, но потом презрительно скрестил руки — пусть видит, что, хоть он и в комнате, ему до ее штук нет никакого дела.

Теперь женщина читала письма, подписанные Кающейся, Отчаявшейся и Голубым Цветком.

Агеда прильнула к приемнику, хотя и продолжала расчесывать непослушные волосы.

— Уважаемая сеньора Серрано…

Агеда сделала знак рукой, и Авель прислушался.

«…Я девица, мне двадцать восемь лет, и я веду здесь, в деревне, очень замкнутую жизнь, только иногда езжу в поселок по поручениям моей больной и беспомощной матери. Несколько месяцев тому назад я познакомилась с одним офицером, который занимает видный пост здесь на батарее, и, поскольку он выражал намерения…»

Ее лицо застыло от напряжения, и Авель с удивлением увидел, что она уронила гребенку.

Дикторша кончила читать письмо, подписанное какой-то Одинокой, и перешла к ответу.

«Я прекрасно понимаю ваше нетерпение, дитя мое, и, поверьте, чрезвычайно сожалею, что не могу быть с вами, чтобы поддержать вас советом и залечить раны вашей скорбящей души, но, поскольку это не в моих силах, а вы нуждаетесь в дружеской помощи, я посыпаю вам эти слова и надеюсь всей душой, что они принесут вам хотя бы ничтожное утешение: будьте тверды, дорогая, не поддавайтесь минутному унынию, которое, поверьте мне, так часто проходит без следа…»

Такого Авель еще никогда не слышал и, как зачарованный, пошел к приемнику.

Женщина медовым голосом учила благоразумию и здравому смыслу, пересыпая свою речь нежными словами, вроде «милая девочка» или «дорогое дитя».

Когда беседа кончилась, снова заиграли тот же вальс. Агеда, рассеянно глядя вдаль, крутила радио; потом выключила.

С минуту ни он, ни она не смотрели друг на друга.

Агеда увидела, что на коврике валяется гребенка, и наклонилась ее поднять.

— Слышал?