Сержант отхлебнул воды. С тех пор как он узнал, что сын здоров и действительно жил в интернате, он отупел, обмяк, двигался словно во сне. «Эмилио, Эмилио», — тихо звал он; но теперь, когда он знал, что сын жив, он боялся встретиться с ним.

Он не видел его почти три года и боялся найти совсем другим. Война проложила пропасть между отцами и детьми, и трудно ее перейти. Сколько нужно мужества, чтобы обнять Эмилио и сказать: «Все мы так или иначе отвечаем за то, что было, и теперь должны постараться, чтоб никто ничего не забыл. Мирную жизнь надо отвоевывать каждый день, если хочешь быть ее достоин».

Он думал о своем и почти не слушал Кинтану.

— Да?

Учитель следил пустым взглядом за тщетными усилиями пестрой бабочки, которая упорно хотела проникнуть в кухню и билась о стекло.

— Состоялся суд, — повторил он. — Меня приговорили к смерти, и один из детей прочитал вслух приговор. Потом мне в рот сунули кляп, отвели на чердак, а когда солдаты покинули интернат, дети пришли за мной.

Он жалобно посмотрел на Сантоса.

— Ах, я и сам знаю, что это все невероятно, но, поверьте мне, именно так и было! В лесу, насколько я понял, мнения раскололись: одни хотели меня расстрелять, другие — во избежание последствий — инсценировать несчастный случай.

— Простите, — сказал Сантос. — Когда они вели вас в лес, был с ними Авель Сорсано?

— Не помню. Во всяком случае, если и был, я не заметил. Дети еще раньше разбились на группы, и со мною шло человек семь-восемь. Вскоре я услышал пулеметы и понял, что вы подходите. Они тихо посовещались и послали гонца в свой штаб. Он вернулся с канистрой бензина, и они потащили меня к мельнице.

В наступившей тишине стали слышны голоса солдат за окном.

— Так что Авеля Сорсано вы не видели со вчерашнего вечера?

— Да, — ответил Кинтана. — Больше не видел.

Он стиснул колено рукой и спросил:

— А при чем тут Авель?

Сержант серьезно посмотрел на него. Глаза его стали печальными.

— Его убили, — сказал он. — Может быть, Эмилио его убил.

— Он умер?

— Да. Застрелили сегодня утром.

Кинтана закрыл лицо руками, и Сантосу на минуту показалось, что он плачет.

— Как нелепо… — бормотал учитель. — Как все нелепо…

Ему показалось, что он давно знает сержанта, и он печально посмотрел на него, как на брата или близкого друга.

— Никто не виновен. У этих сирот украли детство. Они, в сущности, и не были никогда детьми.

— Мой сын… — начал Сантос.

— И вам не в чем его упрекнуть. Он жил слишком поспешно для своих лет. Развалины, смерть, пули были ему игрушками. Вам, отцам, придется с этим считаться. Если… если вы не хотите потерять детей.

Оба помолчали, потом Кинтана тихо сказал:

— Я знаком с владелицей усадьбы. Бывал у нее. Она приходится ему тетей.

— Ей сообщили, — сказал сержант.

— Несчастная женщина!

Кинтана взял со стола сигарету, хотел ее зажечь и с отвращением отвернулся.

— Наверное, теперь никогда не привыкну к дыму.

Зажигалка упала, он не наклонился.

— Донья Эстанислаа безумна, но люди не знают причины. А я знаю. Она потеряла двух сыновей.

Хохот солдат ворвался из сада в наступившее молчание; учитель стукнул кулаком по столу.

— Двоих, понимаете? А теперь — племянник, как будто того мало.

Донья Эстанислаа взяла игрушечную скрипку — несколько часов тому назад она вынула ее из машины — и положила в тайничок секретера, к реликвиям, оставшимся от сыновей.

Оба были прекрасны. Оба погибли молодыми. За ними не было вины, но рок осудил их. Таким, как они, суждены или трон, или плаха. Приговор тяготел над ними, а она не знала. Она не знала, что страшной ценой расплачиваются за красоту, не знала, что нет прощения избранникам.То, что случилось с Давидом, было очень давно, в одной из столиц Центральной Америки, и, хотя с тех пор прошло больше тридцати лет, воспоминание живо по сей день.

Это было в том году, когда они продали землю. Она с мужем поехала тогда на Кубу, и он предложил ей поплавать на пароходе. «Подумай, дорогая, Карибское море!.. Наступает лучшее время года. Мне кажется, и ты и мальчик нуждаетесь в отдыхе. У Бласкесов дом в Бальбоа, они будут рады поехать с нами». Так говорил ей он, человек, женой которого она стала, тот, кто мучил ее всю жизнь, а у нее не было сил спорить, восстать против безумной его затеи. Она очень страдала, когда продавали прадедушкину землю. Все вышло так нелепо, она и сама не заметила, как плантация ушла из рук. Ставя свою подпись под той бумагой, она не могла сдержать слез. «Ну-ну, дорогая… — говорил Энрике. — Остается одно — смириться». Но ведь для ее мужа ничего не значили ни вещи, ни воспоминания.