Шрифт:
На его лице отразилась борьба; он вспомнил то, что видел полчаса назад, — мальчики пересекали лощину, шли к роще. Солдаты ждали его указаний, чтобы за ними гнаться. Он думал об одном: как расстроятся дети, если их поймают, — и, не колеблясь, указал в противоположную сторону.
— Вон туда.
И с переднего сиденья своей машины смотрел, как они идут по дороге, которая — как, в сущности, все дороги — не приведет их никуда.
Глава V
Они узнали о его смерти, когда сидели в гостиной, обдумывали свое поражение, и все они прослезились — и Люсия, и сестра ее Анхела, и даже школьный сторож, который у них в то время был.
Утренний поход закончился полным провалом. Пылая восторгом, женщины ворвались на шоссе в самый опасный момент наступления. Красно-желтое знамя свисало с их плеч. Люсия держала в одной руке листок бумаги со словами «Триумфального марша», в другой — перламутровые четки. Анхела швырнула в первую машину собранный у дороги пучок цветов.
— Солдаты Испании!.. — возопила Люсия.
Но за оглушительным шумом машин и голосов никто не разобрал ни слова. Младший лейтенант обнаружил на холме гнездо сопротивления, и на всем обозримом отрезке шоссе кипела работа.
— …в этот торжественный час…
Люсия подалась вперед, потрясала в воздухе рукой, словно приветствуя народ, громко рыдала. Наконец один из солдат спрыгнул с грузовика. Анхела кинулась к нему на шею. Но солдат, человек грубый, без сомнения, плохо воспитанный, схватил ее за талию, отшвырнул в кювет и рявкнул страшным голосом на Люсию:
— А ну, давай отсюда! Не видишь, проехать мешаете?
Она не видела. Она держала в дрожащей руке листок бумаги, любимое знамя все еще свисало с ее плеч, и ей казалось, что все это страшный сон. Люди в грузовиках и на мотоциклах хохотали, показывали пальцами. Анхела, сложив рупором руки, звала главнокомандующего, но никто не удосужился ей ответить. Машины ехали мимо них все быстрее а пешие солдаты, которых тоже было немало, останавливались побалагурить.
— Глянь, попугаи!
— Шляпы-то, шляпы!
— А помоложе у вас тут не найдется?
Наконец, не в силах сносить оскорблений, они решили идти домой.
— Невоспитанные люди!
— Наглецы!
— Хамы!
Дома их ждал школьный сторож, который еще прошлым утром попросил у них убежища, и, понурые, заплаканные, они сели в гостиной у стола, все еще держа в руках поблекшие эмблемы своего поражения.
— Грубияны! — твердо сказала Люсия. — Вот они кто. Так обращаться с дамами…
— Если бы наш отец встал из могилы… — рыдала Анхела. — Он принимал в своем доме всех генералов!.. — Она обернулась к сторожу и пояснила, всхлипывая: — Вы не думайте, что мы какие-нибудь. Мой отец был в чине генерала. Сама королева-мать приглашала его во дворец на приемы.
— Нас все уважали, — сказала Люсия. — Папа был военный губернатор на Балеарах. Когда мы проходили мимо стражи, сержант — он был нам большой друг — всегда приказывал солдатам отдавать нам честь.
— Да, время было! — вздохнул сторож. — Простого человека, вроде меня, и то больше уважали. А теперь что? Никакого понятия.
— Вот именно. Никакого понятия, — согласилась Анхела. — Любой паршивый солдат считает, что вправе тебя оскорблять. Никакого уважения ни к возрасту, ни к полу!
— Это уж верно. До чего мы только дойдем! Все хуже да хуже, последний разум люди теряют.
— После того что я сделала для армии… — прошептала Люсия.
Анхела сняла пальто.
— Сестра в молодости дала большой концерт в пользу солдат, возвращающихся с войны, — объяснила она сторожу.
— После лотереи все подходили пожать мне руку. Я одна продала больше половины билетов.
Анхела повернулась к сторожу. Лицо у нее было усталое, широкополая шляпа закрывала весь лоб.
— Вы представьте себе. Буквально по всему городу афиши с ее именем и вон та большая фотография — видите, на консоли?
Старик поднялся с кресла и внимательно осмотрел фотографию. Люсия была снята во весь рост, в белом платье, с меховой муфтой. Гибкий, юный стан, нежное овальное лицо в темной рамке волос.