Корпус располагался в небольшом рабочем поселке, с двух сторон облепившем железнодорожную станцию. Станция не узловая, но довольно большая — с десяток запасных путей и ветки к предприятиям в самом поселке. И поселок, и станция сильно разрушены, следы недавних ожесточенных боев видны повсюду. Говорят, что граница с Украиной начинается сразу за поселком и две наших батареи уже находятся на территории другой республики, еще не превратившейся из союзной в суверенную.

После январских боев в нашем, теперь уже нашем, танковом корпусе осталось всего полтора десятка исправных танков, да и те требовали замены двигателей и переборки ходовой части. За месяц, который корпус провел в резерве фронта, количество танков в нем превысило полторы сотни в трех танковых бригадах, из них шестьдесят процентов приходится на Т-34, остальные — Т-70. Мотострелковую бригаду довели почти до штатной численности, правда, бронетранспортеров у них нет ни одного, только грузовики — американские «шевроле» и «студебеккеры». Мотострелков, кстати, гоняют по-черному прямо у нас на глазах. Ничего удивительного — на восемьдесят процентов бригада укомплектована призывниками, спешно набранными на только что освобожденной территории.

Еще в корпусе есть мотоциклетный батальон, танко- и авторемонтные части. Наш полк прибыл к месту сосредоточения корпуса предпоследним, теперь ждали только отдельный разведывательный батальон с тремя десятками бронемашин.

— По пикировщику! Огонь!

— Огонь!

Грохочут орудия, звенят выброшенные гильзы, красные трассеры исчезают в голубом небе, и через несколько секунд доносятся до наших ушей негромкие хлопки самоликвидаторов. Мы здесь стоим уже неделю, и начальство, наконец, разрешило учебную стрельбу боевыми снарядами. Темп стрельбы действительно невелик, при желании наводчики легко могут отсекать отдельные выстрелы и без режима одиночного огня. И патрон, и экстрагированная гильза проходят большое расстояние, поэтому цикл выстрела получается довольно длинным.

— Ну как, Вася?

Подносчик снарядов, похоже, малость обалдел от грохота выстрелов. Трясет головой и ковыряет пальцем в ухе, пытаясь восстановить слух.

— А ничего. Прежняя-то пушка тоже громко бабахала. А уж эта…

— Ничего, Вася, привыкнешь.

Привыкнет, конечно, куда денется. Между тем в воздухе ощутимо запахло весной. Солнце днем заметно пригревает, и температура переваливает через ноль. Снег заметно осел и начал подтаивать. Даже не верится, что всего десять дней назад мы буквально загибались от сорокаградусного мороза, а три дня тому позицию полностью засыпало крупными хлопьями снега. Пришлось браться за лопаты и расчищать все заново, а сейчас на дне котлована среди снега хлюпает водичка. В этой жиже мы и топчемся.

— И-и-и, р-раз! И-и-и, два!

Вот чем хорош ствол 61-К, так это тем, что он заметно короче и в два с лишним раза меньше по калибру, чем у восьмидесятипятимиллиметровки. Поэтому чистить его намного быстрее и легче. Пока трое банят и пыжуют ствол, остальные успевают собрать стреляные гильзы и уложить их в ящики, набить обоймы новыми патронами.

— И-и-и, р-раз! И-и-и, два!

Пыж вываливается из ствола.

— Шабаш.

Чистоту пыжа я признаю достаточной, и расчет, расслабившись, начинает приводить позицию в полный порядок, убирая грязную ветошь, выравнивая укупорочные ящики и натягивая на орудие белые маскировочные чехлы.

— Слышь, командир, а когда нам сапоги дадут? — интересуется Аникушин.

Остальные тоже заинтересовались, вопрос достаточно животрепещущий, валенки, которые спасали нас от обморожений еще недавно, сейчас уже абсолютно не годятся — мокнут.

— Завтра обещали.

— Завтра? Тогда нормально, ночь мы еще переживем.

Ночь мы пережили. После завтрака валенки нам действительно сменили на сапоги. Но на этом хорошие новости закончились. После полудня началась какая-то суета, которая вскоре прервалась четким приказом «Готовиться к маршу!». Часам к трем мы уже знали, что корпус передан в распоряжение штаба общевойсковой армии и предназначен для развития наступления к Днепру. Вообще дела наши идут хорошо, объявили, что освобождены Ростов, Изюм, Курск, Харьков, Белгород. Вот только помнится мне, что последние два города придется освобождать еще раз уже после Курской битвы, а это значит… Это многое может значить, но о событиях февраля-марта сорок третьего я не знаю ничего. Вообще ничего, белое пятно. Сталинград помню, Курскую дугу помню, а что было между ними, не представляю. Вроде, перед Курском было долгое затишье. Тогда куда мы лезем сейчас? Ладно, приедем — увидим.

Марш начался в восемнадцать часов, когда уже стемнело. Впереди, по двум маршрутам, идут две танковые бригады. За ними еще одна танковая и мотострелковая. Дальше растянулись тыловые колонны, которые мы должны прикрывать от атак с воздуха. В танковых бригадах есть свои зенитные батареи. Шли всю ночь и весь день не останавливаясь. Сначала прошли сто километров, потом еще сто, потом еще. В конце третьей сотни, ближе к вечеру появились немецкие самолеты.

— Воздух!!! «Мессеры»!!!

— К бою!

Я первым прыгаю с борта, разбрызгивая на дороге снежную кашу. Где они?! Есть! С головы колонны заходят, но хоть низкое солнце не слепит.

— По штурмовой, огонь!

Однако не все делается так быстро. Для того чтобы открыть огонь, даже с колес, требуется около полуминуты. Но вот лязгает обойма, вставляемая в магазин.

— Огонь!

Грохот наших очередей сливается с перестуком авиационных пушек. Успели! Фрицы шарахаются от наших трассеров и для повторного захода выбирают хвост колонны, где зениток нет.

— Дальность сорок! — вопит дальномерщик.

— Дальность сорок!

Повторяя это число, я понимаю, что это фактически за пределами прицельной дальности. Но не смотреть же безучастно, как «мессеры» разносят замыкающие машины и расстреливают беззащитных солдат.

— Огонь!

Ствол орудия лишь немного приподнят над горизонтом, а трассеры почти параллельно земле несутся в хвост колонны. Один из «худых» на выходе из пике задымил, скользнул вдоль колонны, упал в поле и взорвался. Попадания снаряда никто не видел, но если в единицу времени выпускать определенное количество снарядов на единицу площади, то есть вероятность, что на один из них кто-нибудь нарвется.