Напрасно он надрывался – в ответ слышалось лишь птичье пение.

Но Дав был уверен, что Сабиней где-то рядом.

«Не так мы все сделали», – решил Декстр, проснувшись среди ночи и выйдя по нужде в латрины.

Посетив сие заведение, он направился к шатру Адриана и разбудил Зенона.

– Мне нужно поговорить с Адрианом.

– А до первой дневной стражи не можешь подождать? – отозвался разбуженный вольноотпущенник, зевая.

– Не могу. К первой дневной нам надобно уже все обсудить.

Когда у Декстра вот так горели глаза холодным светом, точь-в-точь как у волка, было с ним лучше не спорить – он готов был любого смести со своего пути – не то что там какого-то вольноотпущенника. Впрочем, Адриан не разозлился, когда его разбудили. Только велел, ко всему прочему, поднять на ноги еще и Проба, которого определили спать в палатке с рабами, а себе и Декстру подать поску, [126] творог и сыр с хлебом на ранний завтрак.

– Мы сделали все не так, – заявил Декстр, когда совет у Адриана начался. – Надо было освобождать пленников по одному и по одному отправлять на ту сторону. Пусть каждый сам решает – вернуться и служить дальше Децебалу или спасать свои дома и своих жен, да и свою шкуру в конце концов. Проб, ты знаешь их язык, с утра вместе с Зеноном пойдешь к пленным и разыщешь тех, у кого дома в долине Алуты, и не ближе к Боутам, а ближе к устью. Выдергивай их из клеток по одному и отправляй к нам.

– Что-то я не понял… – затряс головой Проб.

– Да что тут не понять! – озлился внезапно Декстр. – Если наши посланцы пойдут на дакийскую сторону вместе, то преданные Децебалу люди наверняка пересилят и заставят остальных идти в ополчение, а не назад в деревни. А вот одинокий путник будет думать лишь об одном – как добраться до родной деревушки и спасти своих от грядущей смерти или рабства. Да еще надо освобожденным напомнить, что Децебал отправил их на этот берег на верную смерть – сам не пошел и отборных частей не послал. Его волнуют только золотые рудники, а на людей ему плевать. И что он царь над своими горами и крепостями, а здесь, в долине, он лишь захватчик, которому дела нет до крестьян на равнине.

– Как-то это подло, – заметил Проб.

– Тебе ли говорить о подлости! – огрызнулся Декстр.

– А не попахивает ли это изменой, – осторожно высунулся Зенон. – Мы отпускаем пленных и даже не требуем клятвы…

– Так возьми с них расписки! – язвительно заметил Декстр.

– Разве у нас мало пленных? – Адриан провел руками по лицу, разгоняя остатки сна. – Все равно часть из них придется отпустить – как рабы они мало чего стоят, и Траян уже планирует поселить остатки племен на этом берегу – чтобы было кому платить дань в разоренных землях. Мы вполне можем найти около сотни и отправить на ту сторону – чтобы потом нас не встречали из-за каждого куста стрелами.

– Император отпустит столько пленных? – Проб с сомнением покачал головой. – Да и зачем вам Алута и Боуты? Я проведу вас всех через Марис и Апа-Грэдиштя прямиком к Сармизегетузе. Я покажу дорогу Траяну…

– Ну уж нет! – оборвал его Адриан, хотя в том, что Траян отдаст ему сотню пленных, сомневался. – Ты – мой. И будешь делать, что я велю…

Путь через Алуту Адриан отстаивал с самого начала. Если Проб встретится с императором и покажет на карте самый простой и легкий путь к столице Дакии с запада, Адриану так и не доведется проявить себя. Нет, нет и нет! Он поручит своим телохранителям охранять Проба, прикажет не подпускать лазутчика к императору ни в коем случае.

Пусть лучше вообще сидит в палатке. Нечего ему шляться по лагерю.

– Я сам выберу пленных, – заявил Адриан. – Правда, это займет время… Но ничего, мне пока торопиться некуда.

– Может быть, ты и на ту сторону отправишься сам? – спросил Декстр. – Пойдем вместе, выдадим себя за греческих торговцев, все разведаем, разнюхаем и объясним местному населению позицию римского принцепса.

– А что, мне нравится… – хмыкнул Зенон.

– Мне тоже, – кивнул Проб.

– Так, может быть, мы вчетвером и пойдем? – Декстр смотрел не мигая, и в тоне его не было насмешки. Говорил он вполне серьезно. – А еще лучше возьмем моих «быков» из центурии Валенса. Куку, Приска, остальных… Ты же их патрон.

Кориолла не ведала – радоваться ли грядущему возвращению домой или страшиться. С одной стороны, ей вновь хотелось очутиться под родным кровом, а не торчать в военном лагере и делить крошечную спальню вместе с Майей и ее служанкой, с другой – она боялась встречи с отцом. Разумеется, она могла попытаться скрыть свою любовную связь с Приском. Но – именно попытаться. Наверняка в ближайшие месяцы все выплывет наружу. Она была уверена, что Майя кое о чем догадывается. Кориолла старалась держаться непринужденно, но Майя, будто нарочно, переводила разговор на Приска и плотоядно улыбалась, когда замечала смущение подруги.

«Я сама расскажу обо всем отцу, – решила Кориолла. – А потом – Валенсу».

Теперь, когда прошло столько времени со дня злополучной помолвки, она то и дело упрекала себя за недопустимую мягкотелость. Ей уже казалось – прояви она чуть больше упрямства, и сговор бы не состоялся, и теперь она не чувствовала бы себя изменницей по отношению к центуриону.

«Он же знал, что я его не люблю, – пыталась она оправдаться хотя бы перед собой. – Знал, но все равно взял с отца слово. Может, стоит написать Валенсу? Пусть все узнает прежде отца. К тому же помолвке и так уже вышел срок… Он должен понять: я не могу ждать столько лет…»