Шрифт:
Убрал телефон.
– Тебе от тетушки привет, поняла, да? Я взял на себя смелость…
– Правильно сделал. Катя спит?
– Ну да.
– А мы сейчас куда едем? – При этих словах Тоне показалось, будто в кабине зазвенело что-то – как туго натянутая струна. Да ведь это ее голос так звенит – от волнения!
Федор покосился на нее, выворачиваясь из «кармана», повел машину к повороту вниз, на Рождественку:
– Ко мне едем. В Подновье.
– Да оно же вроде на горе.
– Поднимемся подальше, там хорошая дорога. Внизу вся набережная сейчас свободная, долетим как стрела. Я люблю тут гонять по ночам.
Показалось или в голосе его – холодное спокойствие, а вернее, равнодушие? А как же… а то, что он говорил раньше? Все. Кончено все. Все кончено… Зачем же тогда везти ее в Подновье? А, ну да, из милосердия. Из человеколюбия. Вдобавок, они, может быть, все-таки родственники. А родственники должны помогать друг другу! Впрочем, на уровне Адама и Евы все люди родственники. И что? Много вы дождались взаимной помощи?
– Знаешь, что мне тетушка напоследок сказала? – спросил вдруг Федор с тем же странным выражением.
– Откуда ж мне знать?
– Совет да любовь.
– Что-о? – Тоня чуть не поперхнулась. – Почему?..
– Почему?
– Почему она так уверена, что это будет, ну, совет да…
– Да любовь, – подсказал Федор. – А ты что, уже не уверена?
– Я не знаю, – смятенно забормотала Тоня, – я думала, ты обиделся, там, во дворе, когда я кричала, что ты Виталика… я думала, ты его… извини!
– А чего на правду обижаться? – буднично пожал плечами Федор.
– Как? Что?!
– Хоть я и не стрелял в него – чисто физически не мог исхитриться! – но убить, если честно, очень хотелось. Своими руками. Кстати, не исключено, еще и придется. У вас развод-то оформлен или как?
– Давно уже.
– Ага! – оживился Федор. – Значит, Виталика убивать не понадобится? Значит, ты свободная женщина?
– Ну да.
– То есть тебя можно хоть завтра в церковь тащить?
– Как в церковь? Зачем?
– Угадай с трех раз. Венчаться, зачем еще. Браки-то ведь совершаются не где-нибудь, а на небесах!
Тоня тупо глядела на летящую под колеса дорогу, серо-желтую в свете фонарей. Впереди, в черноте ночи, маячили поздние огоньки на высоком берегу. Как будто созвездия в небесах. В тех самых, где совершаются браки.
Она невольно выпрямилась, вскинула голову. Подобралась – то ли от страха, то ли… не знала, что это такое творится с ней.
– Значит, ты на меня не обиделся? – спросила она, лишь бы что-нибудь спросить.
– Сказать, чего я всю жизнь боялся? – проговорил Федор, сидя строго и прямо, словно подражал Тоне. – Что вот женюсь когда-нибудь, а жена глупые вопросы будет задавать. Кошмар, да, как это выдержать? А теперь знаешь о чем думаю? Что я это как-нибудь переживу…
Глава 40
ВИСК
Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года
– Отец мой…
– Джироламо! Porca miseria! 55 Иногда мне хочется убить тебя!
– Иногда мне самому себя хочется убить, отец мой. Поскольку больше никого последнее время не удается, а я самый доступный объект.
– Следует ли твои слова понимать так, что акция вновь не удалась?
– Увы…
– И возможность была вполне реальная?
55
Черт возьми! (ит.).
– Более чем. Неизвестно, когда снова представится такая же. Но тут бог явно отвратился от нас. Мало того, что мы упустили эту женщину, – жертвой едва не пал совершенно безвинный человек. По счастью, вреда ему почти не причинили.
– Во всем надо видеть промысел божий. Во всем, и даже в неудачах. Как известно, все временное преходяще и смертно; и оно само, и то, что его окружает, полно грусти, печали и тяготы и всяческим подвергается опасностям, которые нас неминуемо подстерегли бы и которых мы, в сей временной жизни пребывающие и составляющие ее часть, не властны были бы предотвратить и избежать, когда бы господь по великой милости своей не посылал нам сил и не наделял нас прозорливостью. Что я слышу? Ты смеешься?
– Так и вижу вас в любимом pоltrona 56 с томиком нечестивца Боккаччо на коленях. Я столь часто слышал ваше чтение этой богопротивной книги, что многое запомнил наизусть.
– Что же, скажи на милость, богопротивного в тех словах, которые ты только что услышал? Я почел бы за счастье, приди они мне на ум во время проповеди. Господь в неизреченной милости своей порою влагает самые благие мысли в уста нечестивцев и снабжает руки грешников орудиями для достижения самых праведных целей. Это уже не «Декамерон». Это мои слова.
56
Глубоком кресле (ит.) .