— И я тоже! Том Каллен тоже хочет ехать! Клянусь!

— Тогда поехали, — ответил Ральф. — Вот, посмотри, кукурузные рыльца просто облепили тебя, а ты так и не поймал ни одной вороны! Дай-ка я отряхну тебя.

Глупо улыбаясь, Том позволил Ральфу отряхнуть рубашку и брюки. Для Тома, отметил Ник, эти последние две недели, возможно, были самыми счастливыми в его жизни. Он был с людьми, которые принимали и хотели его. А почему бы и нет? Возможно, он и недоразвитый, но он был сравнительной редкостью в этом новом мире — живым человеческим существом.

Ник следил за грузовиком, пока тот не скрылся из вида, затем, войдя в сарай, отыскал там старенький ящик и банку с краской. Он выломал из ящика одну планку и прибил к ней кусок доски, оторванной от забора. Затем вынес получившуюся табличку и краску во двор и аккуратно стал что-то писать, пока Джина с интересом заглядывала ему через плечо.

— Что там написано? — спросила она.

— Там написано: «Мы отправились в Боулдер, штат Колорадо. Едем по второстепенным дорогам, чтобы избежать заторов на шоссе. Ловите сигналы по 14-му каналу», — прочитала Оливия.

— Что все это значит? — спросила подошедшая Джун. Она взяла Джину на руки, и они смотрели, как Ник аккуратно помещает надпись так, чтобы ее было видно с грунтовой дороги, переходящей в подъездную дорожку к дому матушки Абигайль. Он поглубже вбил палку в землю. Теперь только ураган мог снести табличку. Конечно, в этой части земли бывали сильные ураганы; он вспомнил о том, который чуть не стоил им с Томом жизни, и об ужасе, испытанном ими в погребе.

Он написал записку и передал ее Джун.

«Среди вещей, которые Дик и Ральф должны привезти из Колумбуса, будет коротковолновый радиопередатчик. Кто-то должен постоянно ловить 14-й канал».

— О! — сказала Оливия. — Очень умно.

Ник важно похлопал себя по лбу, затем улыбнулся.

Обе женщины принялись развешивать белье. Джина вернулась к своим машинкам, прихрамывая на больную ногу. Ник пересек двор, поднялся по ступенькам крыльца и уселся рядом с дремлющей женщиной. Окидывая взглядом кукурузное поле, он стал думать о том, что же будет с ними дальше.

Если все действительно так, как ты говоришь, Ник, пусть будет по-твоему.

Они превратили его в лидера. Они сделали это, но он даже не понимал, почему случилось именно так. Невозможно получить приказ от глухонемого; все это напоминало неуместную шутку. Дик должен был стать их лидером. Его же собственное место было среди помощников — третий слева, без всяких знаков отличия, узнаваемый только собственной матерью. Но с того времени как они встретили Ральфа Брентнера, бесцельно едущего на машине по дорогам Америки, началось это, когда, сказав что-то, они бросали взгляд на Ника, как бы ища у него одобрения или поддержки. Туман тоски и ностальгии тех нескольких дней, между Шойо и городком Мэй, еще до Тома, еще до появившейся ответственности, стал рассеиваться. Было легко забыть о том, насколько он был одинок, о страхе перед тем, что могут означать его постоянные ночные кошмары, перед тем, что он сходит с ума. Легко вспоминается то время, когда нужно было заботиться только о себе самом, — простой, рядовой, третий слева, незаметная пешка во всей этой горькой игре.

Я узнала тебя, как только увидела, Ник. Господь прикоснулся пальцем к твоему сердцу…

Нет, я не принимаю этого. Я также не принимаю этого Бога, в данном случае. Пусть старуха носится со своим Богом. Бог так же необходим старушкам, как коробки с чаем фирмы «Липтон». Он же сам должен сконцентрироваться только на одной вещи, продвигаясь к цели шаг за шагом. Довести их до Боулдера, а там посмотрим, что будет дальше. Старуха сказала, что темный мужчина — реальный человек, не просто психологический символ, а он, Ник, также не хотел верить в это… но где-то в глубине сердца он верил этому. Сердцем он верил каждому ее слову, и это пугало его. Он не хотел быть их лидером.

Это ты, Ник.

Его плечо сжала рука. Ник вздрогнул от неожиданности, потом обернулся. Если старушка и спала, то теперь она окончательно проснулась. Матушка Абигайль улыбалась, глядя на него сверху вниз, сидя в своем кресле-качалке без ручек.

— Я вот сидела здесь и вспомнила Великую Депрессию, — сказала она. — Знаешь, когда-то мой отец владел всей этой землей, которая простирается на мили вокруг. Это правда. И я играла на гитаре и пела в зале Ассоциации фермеров в тысяча девятьсот втором году. Очень давно, Ник. Очень, очень давно.

Ник кивнул.

— Это были хорошие дни, Ник, — большая их часть. Но ничто не продолжается вечно. Только любовь к Богу. Мой отец умер, и землю поделили между его сыновьями и моим первым мужем, шестьдесят акров, не так уж и много. Знаешь, этот дом стоял на этой части шестидесяти акров. Четыре акра — все, что осталось. Теперь, мне кажется, я моту снова предъявил, права на все это, но все равно это будет уже не то.

Ник погладил ее костлявую руку, и она тяжело вздохнула.

— Братья не всегда ладили друг с другом; очень часто возникали раздоры по пустякам. Вспомни-ка Каина и Авеля! Каждый хотел быть главным, и никто не хотел просто работать в поле! Пришел 1931 год, банк потребовал возвращения кредитов. И тогда они все собрались вместе, но было уже слишком поздно. К 1945 году все, кроме моих шестидесяти акров, а это до сорока или пятидесяти, где теперь дом Гуделлов, было потеряно.