– Пропади ты, – бормочет Фриски, и они идут вперед.

– Мне бы только где-нибудь присесть, – тихо говорит Джонатан, но рука Фриски больно сжимает его плечо.

В конце кирпичного коридора, увешанного плакатами, которые из-за темноты невозможно прочесть, маячит отраженный свет. Они доходят до поперечного коридора и сворачивают налево. Свет становится ярче и наконец приводит их к застекленной двери, над которой прибита фанера, скрывающая какую-то надпись. Пахнет мелочной лавкой: веревкой, мастикой, дегтем, кофе и льняным маслом. Дверь открыта, они входят в шикарную приемную. Кожаные кресла, шелковые цветы, прозрачные пепельницы. На центральном столе – глянцевые каталоги товаров Колумбии, Венесуэлы и Бразилии. А в углу – скромная зеленая дверь с пастушком и пастушкой, гуляющими по керамической лужайке.

– Тогда мигом, – говорит Фриски, проталкивая Джонатана вперед, и Джонатан целых две с половиной минуты, по его часам, испытывает терпение своих охранников, сидя на унитазе и быстро исписывая листочек бумаги, лежащий у него на колене.

Они переходят в основной офис, большой и белый, с замаскированной подсветкой, дырчатым потолком и круглым столом, на котором, напротив каждого пустого стула, приготовлены, как столовые приборы, ручки, промокашки и стаканы. Роупер с Лэнгборном и тот, кто их сюда привел, стоят по одну сторону, и провожатым – теперь его можно рассмотреть – оказывается Моранти, но что-то случилось с ним, как будто его сжигает огонь нетерпения или ненависти, бросающий мрачный отсвет на его лицо. На другом конце комнаты, у второй двери стоит тот жирный фермер, которого Джонатан заприметил на утреннем военном смотре, и рядом – опять матадор, с одним из богатых хмурых мальчиков в кожаной куртке. А по стенам – еще шесть таких же мальчиков, все в джинсах и кроссовках, все подтянутые и бодрые после долгого пребывания в Фаберже, каждый осторожно прижимает к себе миниатюрный автомат «узи».

Дверь за ними закрывается, другая, наоборот, открывается, и они оказываются в самом складе, но не в такой обшитой железом дыре, как трюм «Ломбардии», а в помещении, отделанном с некоторой претензией на вкус, с каменным полом, металлическими колоннами в виде пальмовых деревьев и пыльными декоративными абажурами, свисающими с балок. С ближайшей к улице стороны склада – запертые двери гаражей. Джонатан насчитывает десять. У каждого гаража свой замок и номер, и свой отсек для контейнера и крана. А в центре – кубические нагромождения коричневых картонных коробок, у основания которых уже ждут автопогрузчики, чтобы перевезти их на шестьдесят метров к контейнерам у гаража. Только кое-где можно увидеть открытый товар: например, груду огромных керамических ваз, ожидающих ручной упаковки, пирамиду видеомагнитофонов или бутылки шотландского виски, которые в прежней жизни, возможно, не были украшены столь изысканными этикетками.

Но автопогрузчики, как и все остальное, бездействуют: ни сторожей, ни собак, ни ночной смены, работающей на упаковке или моющей полы; лишь мирный запах мелочной лавки и шарканье их ног по каменным плитам.

Опять, как на «Ломбардии», протокол диктовал порядок шествия. Фермер шел впереди вместе с Моранти. Матадор и его сын – за ними. Далее Роупер, Лэнгборн и студент, и в хвосте – Фриски и Тэбби с зажатым ими с двух сторон Джонатаном.

И вот, наконец, она.

Их награда, их добыча. Самая громадная кубическая махина, доходящая до потолка и охраняемая кольцом воинственных мальчиков с автоматами. Каждая коробка пронумерована, к каждой приляпана одна и та же цветная наклейка: смеющийся колумбийский малыш, жонглирующий кофейными зернами над огромной соломенной шляпой, образцовый счастливый ребенок третьего мира – с белоснежными зубами, веселым лоснящимся лицом, не одурманенный наркотиками, жизнерадостный, оптимистично смотрящий в будущее. Джонатан быстро подсчитал – слева-направо и вверх-вниз. Две тысячи коробок. Нет, три. Арифметика забывается. Роупер и Лэнгборн одновременно шагнули вперед. Лицо Роупера оказалось на свету, и Джонатану представился тот высокий и, по первому впечатлению, очень благородный господин, который стоял когда-то под люстрой Майстера, отряхивая с плеч снег и махая ручкой фрейлейн Эберхардт, типичный делец восьмидесятых, хотя на дворе девяностые: «Я Дикки Роупер. Мои ребята заказали здесь несколько комнат. Немало, полагаю...»

Что же изменилось? За прошедшее время, за пройденное расстояние – что изменилось? Волосы чуточку поседели? Дельфинья улыбка стала чуть жестче? Джонатан не видел никаких перемен. Ни одно из характерных движений Роупера, так хорошо изученных профессиональным наблюдателем – ни пощелкивание пальцами, ни приглаживание височков, ни глубокомысленное покачивание головой, когда великий человек изображал задумчивость – не претерпело ни малейших изменений.

– Фейсал, к столу. Сэнди, вытащи коробку, вытащи двадцать, из разных мест. Эй, ребята, все там в порядке, Фриски?

– Я, сэр.

– Куда подевался Моранти? А, вот он. Сеньор Моранти, приступим.

Хозяева стояли своей группой в стороне. Арабский студент сидел, повернувшись ко всем спиной, и пока занимался тем, что вытаскивал что-то из карманов и раскладывал на столе. Четверо воинственных мальчиков встали у двери. Один поднес к уху радиотелефон. Остальные быстро двинулись к кубической махине, проходя между окружившими ее охранниками, которые продолжали стоять неподвижно, лицами наружу, прижимая автоматы к груди.

Лэнгборн указал на коробку в середине кучи. Два мальчика вытащили ее, плюхнули на землю возле студента и откинули незапломбированную крышку. Студент сунул в коробку руку и извлек прямоугольный пакет, завернутый в холстину и пластик и украшенный тем же счастливым колумбийским ребенком. Он положил его перед собой на стол и низко наклонился над ним, заслонив своим телом. Время остановилось. Джонатану вспомнилось, как священник, прежде чем приступить к обряду причастия, сам причащается святых даров, повернувшись спиной к пастве. Студент нагнулся еще ниже, будто в особом религиозном экстазе. Наконец он снова выпрямился и одобрительно кивнул Роуперу. Лэнгборн выбрал еще одну коробку с другой стороны. В махине произошел сдвиг, но она не развалилась. Проверили таким образом коробок тридцать. Все молчали, за стволы никто не хватался. Мальчики у дверей не двигались. Только шуршали коробки. Студент взглянул на Роупера и кивнул.