Управившись с первым лангустом, я встал у руля, чтобы штурвальный смог перекусить. Новия поднялась на ют вместе со мной, и она в любом случае не смогла бы задушить мужчину. У нее не хватило бы сил.

Бутон сменил меня у штурвала, и он все время сидел рядом со мной, пока я не встал у руля. Группа, в которой мы с ним обедали, располагалась прямо перед нашим крохотным ютом. Ну ладно, возможно, кому-нибудь удалось незаметно отлучиться на несколько минут — ближе к концу обеда уже начинало темнеть, — но я был готов поклясться, что ни один из нас не спускался вниз. Новия разделяла мою уверенность.

В результате получалось, что никто — то есть никто из нашей команды — не был внизу, кроме Маху и Неда, находившихся в камбузе. Убитый покинул группу, с которой обедал, и сошел в трюм за бутылкой масла, но он отсутствовал недостаточно долго, чтобы кто-нибудь встревожился.

Той ночью я долго размышлял об обстоятельствах убийства и пришел к выводу, что существует только одно возможное объяснение случившегося.

Накануне вечером состоялось общее собрание духовенства. Мы с отцом Уолом приехали в город, чтобы на нем присутствовать. Обсуждался вопрос о сексуальных домогательствах по отношению к «детям» со стороны священнослужителей. Епископ Скалли старался не показывать своих чувств на сей счет, но у него плохо получалось.

— Такие случаи имели место, — сказал он нам, — причем имели место здесь, в нашей епархии. Далеко не один пастор впадал в подобный грех. Что хуже — священники, покаявшиеся и получившие прощение, снова грешили. Вы все должны объединиться со мной в противостоянии этому греху и сообщать мне о каждом подобном случае. Поверьте, вы оказываете своему брату плохую услугу, покрывая его грех.

Потом он подробно рассказал о четырех случаях сексуального домогательства, назвав имена провинившихся священников. Когда он поинтересовался, имеются ли у нас вопросы, прозвучали вопросы самые очевидные. «Допустимо ли нарушать тайну исповеди, сообщая о грехе нашего брата?», «Не следует ли ставить полицию в известность о подобных случаях?», «Каким образом улаживать такого рода ситуации?», «Не следует провинившихся священников не только наставлять на путь истинный, но и наказывать?», «Не возведут ли на некоторых священников ложное обвинение?».

Наконец я встал и сказал:

— Когда вы начали, ваше преосвященство, я приготовился услышать про маленьких девочек, изнасилованных священниками, девочек детсадовского или младшего школьного возраста. Вот чего я ожидал. Прежде я заведовал Молодежным центром при приходе Святой Терезы. Все жертвы, упомянутые вами, были мальчиками, судя по всему подростками. Я не привык считать подростков детьми и потому не сразу понял, о чем на самом деле идет речь. Разве мы не обязаны объяснять мальчикам, что им не следует допускать подобные посягательства? Я не верю, что найдется много священников, которые не оставят свои попытки, если мальчик закричит и пустит в ход кулаки.

Тут все набросились на меня — ну, если честно, не все, но ощущение было, что все. Я, мол, обвиняю жертву — это во-первых. И оба священника, так считавшие, сильно сгустили краски в своей обличительной речи.

Во-вторых, я, мол, поощряю насилие, какового мнения держалось большинство. Меня столь яростно обвиняли в подстрекательстве к насилию, что мне показалось: еще немного — и меня линчуют. Я так и не получил возможности выступить в свою защиту на собрании, посему делаю это здесь. Я не обвинял мальчиков. Я обвинял взрослых, которые учат мальчиков быть жертвами.

Если вы учите девочку быть безропотной овцой, то здорово ей вредите. Но если учите тому же самому мальчика, вы вредите гораздо больше. Коли девочке повезет, рядом с ней всегда найдутся мальчики, готовые ее защитить. Но они должны быть настоящими мальчиками, не овцами. Мальчик, которого научили быть овцой, не в состоянии защитить ни себя, ни кого-либо другого. Если он подвергается сексуальному домогательству и не оказывает сопротивления, людей, научивших его быть безропотной овцой, следует винить не меньше, чем насильника. Возможно, больше.

Что касается подстрекательства к насилию, я невольно задаюсь вопросом, сколько священников, вступавших в половую связь с мальчиками, думали, что мальчики хотят этого и получают от этого удовольствие, пусть и не говорят этого. Многие из них — возможно, все они — наверняка считали, что мальчик стал бы кричать и сопротивляться, если бы ему это не нравилось. Я не спорю, совращенные мальчики являлись жертвами священников. Но священники в свою очередь являлись жертвами людей, которые научили мальчиков, что даже самое незначительное насилие есть худшее в мире зло. У священника-совратителя только одна жертва — во всяком случае, мне так кажется. А у таких вот людей — две жертвы, поскольку второй является сам священник. Крутые ребята, посещавшие Молодежный центр в приходе Святой Терезы, отметелили бы любого, кто попытался бы сотворить с ними что-либо подобное.

Насколько я помню, со дня обнаружения второго мертвеца прошла неделя, когда мы нагнали «Сан-Винсент де Сарагоса». Это был превосходный крупный корабль, оснащенный более тяжелыми орудиями и в большем количестве, чем обычно обнаруживаешь на торговом судне. При виде их я сразу решил не рисковать. Если бы мы подошли близко, выкатили наши пушки, подняли черный флаг и потребовали сдаться, вполне вероятно, «Винсент» принял бы бой и нам бы пришлось плохо.

Вместо этого мы остались на значительном расстоянии от него и в целом действовали так, словно подозревали в немпиратское судно. Это был один из моментов, когда мои люди удивили меня, причем приятно. Я опасался, как бы они не начали орать, что нам нельзя упускать «купца» и надо прямиком двинуться к нему. Они не сделали этого. Они моментально поняли, что я что-то задумал, и для виду убрали паруса, обмениваясь догадками относительно моих намерений.